Василий Никитич смахнул слезу в чашку с чаем.
— А Аленка запретила пряники, — ни с того ни с сего бухнула я.
И тут же мастер грохнул кулаком по столу:
— Ведаю! Ведаю сие и не могу не гневаться и не возмущаться духом! Ибо это есть великое непотребство: терзать народ кнутом, при этом отнявши у него право на пряник! Потому и ушел я со всем семейством к партизанам в лес густой, потому и делаю сейчас для пряников такие доски, которые Аленке гробовыми покажутся!
— А можно посмотреть? — полюбопытствовала я.
— Само собой. От хороших людей у меня секретов нету, — кивнул Василий Никитич.
Он доел пятый пирог с печенкой и решительно встал из?за стола.
— Будя! Ну, гостья дорогая, пожалуйте в мою мастерскую.
Мастерская располагалась в пристройке, попасть в которую можно было из сеней избы. Пахло в мастерской древесной смолой, свежими стружками, воском и чем?то неуловимо сладким. Пряничным. По стенам развешаны были потемневшие от времени прямоугольники, овалы, круги и разнообразнейшие фигурки зверюшек, птичек, рыбок — доски для пряников. Я разглядывала узоры и пыталась читать вырезанные надписи, перевернутые как в зеркале: «Ажетук зи корадоп», «Лотсерп лотс и лотс ан кинярп»… Поначалу это воспринималось как тарабарщина, но потом я перевела: «Подарок из Кутежа» и «Пряник на стол, и стол — престол».
— Это я раньше делал, — пояснял Василий Никитич. А теперь у меня военный заказ.
— Это как?
— А вот. Мастер показал на стол, где разложены были заготовки с намеченными буквами, — Этот пряник будет «Смерть захватчикам!», этот, в форме меча, «Руки прочь от Кутежа!», а вот этот, самый большой, «Нам нету слаще слова, чем «Свобода'»». Лихо, а?
— Не то слово…
— Потом Кондратий да Левонтий, пряничные пекари, по этим формам пряников наделают.
С верными людьми отправим пряники в Кутеж, а там наши подпольщики будут их горожанам к дверям привешивать али под дверь подсовывать. Чтоб знал кутежанский люд, что не безнадежно его положение и избавление от лихой злодейки придет незамедлительно.
— Тогда такие пряники нужно и во дворец подбросить, — подумав, посоветовала я. Чтоб.Аленка знала и трепетала.
— Это дело! — кивнул мастер, — Уж для энтой?то змеюки я расстараюсь. Такую надпись сварганю — полгода не прочихается!
— Ох, опасное твое занятие! — вздохнула, бывшая лягушка Лукерья Матвеевна. Ох, горишь ты на работе, сокол мой ясный!
— Ничего! — отмахнулся мастер. Не сгорю. Кто, окромя меня, эту затею приведет в исполнение?
— Никто, — вздохнула Лукерья Матвеевна.
— Ладно, бабоньки, вы идите в избу, а мне делом заниматься надобно. С этими словами мастер принялся перебирать свой инструментарий.
Мы вышли, пожелав ему удачи.
В горнице за столом сидела Масяня и за обе щеки уминала оставшиеся пироги.
— Доченька, ты же лопнешь! — видя произведенное Масяней опустошение, ахнула Лукерья Матвеевна.
Масяня хитро глянула на мать и прошамкала набитым пирогами ртом:
— Мам, уы муе щаю науей и офойди! Лукерья Матвеевна только руками развела:
— Никакого с нею сладу! И в кого она такая уродилась?
Я сделала сочувственное лицо, хотя вид уплетающей пироги Масяни восхищал меня беспредельно. Тут в окошко горницы деликатно постучали.
— Что такое? — выглянула в окно бывшая лягушка и принялась с кем?то переговариваться вполголоса. Потом повернулась ко мне:
— Василиса свет Никитична, воительница наша Марья Моревна сей же час вас к себе требует. Хочет с вами посоветоваться, что ли…
— Даже так? Придется идти, — улыбнулась я Лукерье Матвеевне. Спасибо вам за гостеприимство.
— Не за что. Всегда рада видеть вас. А ежели совсем к нам жить переедете, так большая то будет для меня честь…
— Посмотрим… — С этими словами, распрощавшись, я отправилась к Марье Моревне. И сопровождал меня тип, не по сезону одетый в лисью шубу. Как оказалось, это и был сын пустынь и полупустынь Тудыратым Жарамдылык, присланный Иваном?царевичем для услаждения моего слуха героическими песнями и балладами.
Однако когда я увидела, сколь озабочено и нахмурено лицо Марьи Моревны, стало ясно, что время песен еще не пришло.
— Вот что, Василнса Никитична. Дело у меня к тебе есть.
— Я слушаю.
— Да ты не пугайся так! — усмехнулась воительница. Ишь глаза какие круглые сделались…
— Говори, не томи душу!
Марья Моревна прошлась по светлице. При этом ее латное облачение, в котором она, по?видимому, тренировала незадачливых лучников и мечников, погромыхивало, как дальняя гроза.
— В общем, есть такое мнение, Василисушка, — после тяжелого молчания заговорила Марья Моревна, — что тебе не следует находиться в наших партизанских рядах.
— Это почему? — удивилась я.
— Жизнь у нас суровая, походная, боевая. Сегодня живем, а завтра не знаем, что будет. Так что лучше тебе отправиться в глубокий тыл и там, на спокое, закончить свою летопись… Или что ты там пишешь?
— Марья Моревна, ты сама это придумала или кто подсказал?
— Вообще?то подсказал. Но я с этим решением согласна. Ни к чему тебе наши заботы. Человек ты слабый…
— Вот как? — возмутилась я. И кто так считает?
— Руфина.
— Не ей судить, слабая я или сильная! — Я закипела, как перегретый самовар.
И кто так считает?
— Руфина.
— Не ей судить, слабая я или сильная! — Я закипела, как перегретый самовар. Сама меня сюда вытащила, слиняла к Ко Сею, государство бросила!..
— То — наши заботы. Велела мне Руфина передать такое тебе предложение: если хочешь, отправим мы тебя к Ко Сею; будешь там вместе с Руфиной по хозяйству кидайцу помогать, пока все не закончится.
— Что именно все?
— Ну… — неопределенно протянула Марья Моревна. Нестроения в государстве.
— Нет. Я разозлилась. Я не собираюсь отсиживаться в безопасном месте. У меня муж заколдован. Его спасать надо.
— Муж… У тебя их еще десятки будут!
— Меня этот устраивает.
— А если… если ты совсем домой вернешься? Как хотела? Туда?
Я закрыла глаза. Происходило что?то странное. Такого разговора я не ожидала. Мне казалось, что я прожила в этой сказке всю жизнь, и вдруг — снова в Москву?
«Но ведь ты этого желала!» — раздался в сознании ехидный голосочек Руфины.
«А теперь передумала».
«Что ты будешь делать в этой сказке?» — Голосок Руфины звенел как ксилофон.
«Придумаю», — улыбнулась я.
«Ну смотри. Это был твой последний шанс вернуться к нормальной жизни! Дальше не жалуйся!»
«Не буду».
— Василиса! — настойчиво тянула меня за рукав Марья Моревна, — Очнись!
— Нормально. Я открыла глаза. Знаешь что, воительница? А пойду?ка я обратно в Кутеж?град.
— Зачем?!
— В политической ситуации разобраться хочу, — съязвила я. И мужа заодно выручить.
— Да Аленка тебя слушать не станет, тут же и повесит на первой яблоне в царском саду. Благо они там высокие… То?то радости ей будет: сначала ты от нее бежала куда глаза глядят, а теперь сама вернулась, как карась — щуке в пасть.
— Не повесит. Потому что я принесу ей вот это.
— Книгу?! — Марья Моревна указала на лежащий на столе Альманах.
— Да.
— На что Аленке теперь книги?! По донесениям наших подпольщиков, ей сейчас вовсе не до книг!
— Она хотела получить Альманах. И получит.
— Ох, упрямая ты, Василиса!
— Нет. Просто я хочу доказать, что тоже на что?то способна в этой сказке.
— И как ты докажешь? Я усмехнулась:
— Проведу с Аленкой политическую беседу на тему незаконного захвата, власти. Если после этого она не сбежит в монастырь, считайте меня полной бездарностью.
