Потом убийца освободил свой нож, а Оале — свой платок, и они быстро ушли.
* * *
Много месяцев спустя, поглощенный темным трюмом чужого корабля, и еще позже, ночуя по задворкам чумазых пивных и помоек, нелегальный эмигрант с Овелэ Иза Таган вспоминал тот вечер в доме Рихи Рабоды и удивлялся тому, как все устроил учитель. Ничто в том, что он делал, не было случайным, все обладало протяженностью в будущем. Риха Рабода как будто накормил их красотой впрок, чтобы они с Оале Найу не погибли в мире, где красоты не будет вовсе.
Он ждал их у себя дома тем вечером, после убийства Оденпы. Дверь не была заперта, и они вошли в полутемную прихожую, а оттуда проникли в гостиную и остановились на пороге.
Комната была наполнена темнотой. Это была живая, подвижная темнота, она могла разговаривать. На полу, на низких столиках, на специальных подставках — везде, на разной высоте, были расставлены плошки с чистой водой, а под потолком медленно покачивались светящиеся шары, очень маленькие, спокойные, — всего три или четыре.
Пока молодые люди не вошли, они висели на месте, но при появлении их шары начали шевелиться. Они улавливали малейшее изменение в температуре. Их свет отражался в чашах, дробился, перетекал из одной в другую и вдруг пропадал, когда шар замирал над точкой, где не было воды.
Риха Рабода, в просторном белом одеянии из плотного шелка, сидел на низкой тахте, разложив руки в необъятных рукавах — как это делают ленивые женщины. Свет парящих в воздухе шаров скользил по складкам его одежды и блестел при соприкосновении с нею даже ярче, чем над водой.
— Он сознался? — спросил учитель.
— Да, — сказал Иза Таган.
Риха Рабода чуть шевельнулся.
— Как? — снова спросил он.
Иза Таган ответил:
— Он умер.
Один из шаров вдруг метнулся, и его свет молнией пронесся по всем чашам. Затем все успокоилось и снова началось это мерное плавание в воздухе сгустков света.
Риха Рабода приказал:
— Садитесь, куда хотите.
Он смотрел в темноту, улавливая движение: эти двое детей устраивались на полу — чуть в стороне друг от друга, но все же так, чтобы при случае можно было соприкоснуться руками. Та часть души Рихи Рабоды, что любила Тагана и Оале Найу, блаженно согревалась их присутствием, но другая часть, отведенная Гийану, пылала не переставая; это происходило одновременно и было так привычно, что почти не причиняло боли.
— Вы должны улететь с Овелэ, — сказал Риха Рабода. — Сегодня, самое позднее — завтра утром. Не оформляйте бумаг, дайте взятки. Станьте нелегальными эмигрантами. Не берите денег, которые Оале держит в банке. За деньгами легко проследить — вас сразу найдут.
Они молчали, впитывая каждое его слово. Он знал: не столько слова, сколько голос, интонацию. В последний раз они были детьми и слушали учителя. В последний раз им давали наставление.
— Вас научили тяжелому труду, вы не боитесь грязной работы. Вы испортили себе руки — и испортите их еще больше… Может быть, потом мы сумеем восстановить все. Но дольше ждать нельзя. Я уже думал над этим.
Он снова замолчал, прислушиваясь к их дыханию. Оале тихонько сопела, как будто заснул ребенок, и тонкий лучик света то и дело чертил по ее округлой щеке, чтобы скакнуть затем в чашу с водой и рассыпаться там на монетки — клад из разбитой детской копилки.
— Если слишком долго тянуть, то вы из готовых к восстанию молодых людей превратитесь в сильно пьющих циников. Человек стареет быстрее, чем это принято думать.
— Господин Рабода, — тихо подал голос Иза Таган, — скажите: есть ли надежда, что все изменится… так, без нашего восстания?
— Да, — ответил Риха Рабода тотчас. — Возможны перемены к лучшему и без насильственного смещения нынешнего правительства. Более того, они неизбежны. Уже сейчас среди тех негодяев, которые скупили все предприятия и обогатились при поддержке Стенванэ, выявились недовольные… Видите ли, даже бандиты различаются между собой. Пока они голодны и алчны, эта разница остается незаметной. Судить следует после того, как они насосутся и разжиреют. Всегда оказывается, что некоторым мало просто построить себе богатый дом и завести нескольких роскошных наложниц. Есть такие, которым нужно чувствовать силу что-то изменить в мире. Улучшить предприятие, улучшить продукцию, улучшить торговые связи. Им надоедает оставаться марионетками. На Стенванэ это тоже понимают, более того — учитывают.
Стенванэйцы возьмут с Овелэ столько, сколько смогут, а потом отступятся от тех, кто больше не захочет иметь с ними дела. Во втором поколении таких предпринимателей будет еще больше…
— Может быть, подождать? — сказал Иза Таган. Он поднял руку, и шар тихо, доверчиво вплыл в его ладонь. Пальцы Тагана засветились смуглым огнем. Миг они удерживали шар, а после разжались, и шар так же спокойно поплыл дальше.
— Мы можем и подождать, — согласился Риха Рабода, — но готовы ли вы отдать свою жизнь ради этого ожидания? Мы потеряем целое поколение, а это отразится на жизни и ваших детей, и ваших внуков… Они будут потомками слабовольных людей, побежденных, сдавшихся. Если вам, ценой невероятных усилий, удастся все же дать им образование — многие из них станут презирать вас. Вы готовы к этому?
— Нет, — сказала Оале Найу. — Конечно, я люблю порт и моих докеров, но не готова провести с ними всю жизнь…
— В таком случае, нам придется совершить ряд преступлений, караемых смертной казнью, — сказал учитель почти весело.
— Мы уже начали, — напомнил Иза Таган.
— Вы должны найти поставщика, — сказал Риха Рабода, пропустив замечание своего ученика мимо ушей. — К несчастью, мой человек в военном министерстве пока не готов открыто перейти на нашу сторону. В противном случае он нашел бы поставщика сам… Но, думаю, в решающий момент военные нас поддержат.
— Сколько нужно оружия? — спросил Иза.
— Не менее тысячи стволов. Собственно, восстание должно длиться меньше суток. Если нам навяжут долгие бои, с баррикадами, уличными боями и снайперами на крышах, — мы пропали.
— А такое возможно? — спросила Оале. И смутилась: — Простите…
Риха Рабода оттолкнул от себя сразу два шара, и они полетели к Оале, озаряя лицо девушки: оно было вдохновенным, как будто она слушала музыку.
— Мы просто перестреляем парламент, — сказал учитель. — Сопротивление окажет Стража Парламента. Им за это платят. Хорошее жалованье, я узнавал. Но нас будет значительно больше, поэтому, полагаю, все получится. Сейчас в государственных школах и на некоторых заводах вводят патриотические загородные лагеря. Хотят показать народу Овелэ, что заботятся о национальных чувствах. Заодно и занять рабочих и старших школьников военной муштрой. Пусть лучше ходят строем и жгут костры в походах, чем собираются за бутылкой и толкуют о том, насколько дурно руководство завода…
Иза Таган блеснул в темноте зубами.
Учитель мгновенно уловил это:
— Ты прав, Иза. Многие ребята научатся хорошо стрелять в цель… Но во время нашего выступления самым страшным будет даже не огонь охранников и не смерти глупых, рыхлых господ из правительства.
Он замолчал.
— Что? — подала голос Оале.
— Ненависть, — отозвался Риха Рабода. — Почти все жители Овелэ будут ненавидеть вас за то, что вы подняли смуту. Они боятся последствий неудачного мятежа — возможных репрессий и арестов, конфискаций имущества, обысков… А ведь у них по домам уже поприпрятано и сахарку, и сухариков, и круп. Всего-всего, с чем можно доскрипеть до могилки.
