На миг незнакомка скрылась из виду, и тотчас заскрежетала дверь, недовольная тем, что ее потревожили в такую погоду, а затем твердые подпрыгивающие шаги вторглись в сокровенные шорохи дома.
На миг незнакомка скрылась из виду, и тотчас заскрежетала дверь, недовольная тем, что ее потревожили в такую погоду, а затем твердые подпрыгивающие шаги вторглись в сокровенные шорохи дома.
— Эй, — молвила женщина, останавливаясь у лестницы и выжидательно глядя на паноплию. С пришелицы текла вода.
— Я здесь, — сказал я и полез вниз с подоконника.
Она стремительно переместилась к окну — скакнула, как кузнечик, — и протянула мне руку, холодную, мокрую и твердую.
— Ну и ну, — произнесла женщина, — ты кто?
— Теода, — ответил я. — Младший сын.
— А кто старший?
— Гатта.
— Новые имена, — вздохнула она. — А я — Бугго.
— Старое имя, — заметил я, решив быть вежливым.
Она прищурила белые глаза. Ресницы у нее тоже были белые, неестественно длинные и очень пушистые.
— Ты завиваешь ресницы? — спросил я.
— Да, — ответила она.
И мы с ней отправились бродить по дому.
Неожиданно я вспомнил, где слышал имя «Бугго».
— Ты — моя тетя. Ты подписала рекомендацию моей няньке.
Она резко остановилась, прямо посреди скачка, и вздернула плечо еще выше.
— А! — выговорила она. — Ну да! Она у тебя?
— Разумеется. В доме просто орава дармоедов.
— Она тебе нравится?
— Это как посмотреть, — отозвался я, не видя причин не быть вполне откровенным. — Она не может донимать меня нравоучениями — в этом ее несомненное достоинство. С другой стороны, на расправу она скора, и рука у нее тяжелая.
Услышанное ужасно развеселило Бугго, хотя не понимаю, что смешного было в том, что я сказал. Она мелко затряслась в безмолвном хохоте, а затем, поуспокоившись, изъявила желание повидаться с моей нянькой.
— Нет ничего проще.
И я свистнул. Дом вобрал в себя этот звук, некоторое время изучал его, а затем направил ровнехонько в то самое место, для которого он и предназначался: в ухо няньки, спавшей в передней моей комнаты с тарелкой на животе, где дремал в ожидании своей участи большой кусок вишневого пирога. Услыхав свист, нянька мгновенно пробудилась, быстро схватила пирог, сунула его в пасть и так, жуя, поспешила на зов барчонка.
Бугго и я увидели ее в конце галереи, где мы стояли, рассматривая гобелен с вытканной на нем картой Эльбеи. Бугго водила по нему пальцами, показывая, где побывала и каким путем добиралась до дома. Завидев няньку, Бугго сунула руки за пояс и косо откинула голову, а нянька испустила медвежье мычание и поскакала ей навстречу. Миг спустя они обнимались и плакали, причем нянька целовала Бугго руки и плечи, а та щелкала ее по макушке и сильно фыркала носом.
Затем, привлеченный суетливым шарканьем и новыми звуками, явно несущими в себе волнение, в галерею вышел и мой отец. Он остановился между картиной «Смерть Гнеты, убийцы Макетона», написанной в стиле «выспреннего правдоподобия» (любимый стиль дедушки, которому нравится, чтобы все было однозначно), и статуей «Прекрасная Астианакс», изваянной в духе «нового формализма», вследствие чего формы прекрасной Астианакс, которых было куда больше, чем следовало бы анатомически, размещались на ее теле в самых неожиданных местах.
Мне эта статуя всегда представлялась древесным столбом, по которому ползают жирные улитки. Искусство «нового формализма» у нас в доме все терпеть не могли, но отец считал нужным создавать у гостей иллюзию, будто мы шагаем в ногу со временем. Кроме того, он избавлялся от сотрудников, которые восхищались этой статуей.
Мой отец руководил крупной корпорацией по производству сельскохозяйственных орудий, предназначенных для обработки почвы самых разных планет. Химико-ботанический институт разрабатывал специфические удобрения и занимался селекцией — не без успеха, потому что мы непрерывно богатели. Я знал об этом из язвительных замечаний дедушки, которые тот нередко делал во время семейных обедов.
Говорили, будто отец правит своими подчиненными железной рукой, — чему, глядя на его фигуру, трепыхающуюся внутри шелковой домашней куртки, невозможно было поверить. Впрочем, рассказу о бойкой девице из отдела химических исследований, выведенной моим отцом из зала заседаний за ухо, я верил вполне.
Сейчас, когда он стоял в конце галереи, казалось, будто убийцы Гнеты занесли мечи прямо над ухом моего отца. Особенно зловеще сверкал нарисованный глаз над шелковым плечом отцовой домашней куртки.
— Иезус на троне! — воскликнул отец. — Бугго! Тебя уже выпустили? Мы ждали только через…
— Ну да! — крикнула Бугго, перебивая его.
— Но почему?.. — промямлил отец.
— А не доказали!
Отец как-то непонятно двинул ртом и зашлепал к сестре навстречу.
Они были похожи — оба носатые, с той характерной зеленовато-бледной смуглостью кожи, которая отличает всех представителей рода Анео, и совершенно белыми волосами. У Бугго они имели желтоватый оттенок — впрочем, я подозревал, что они были просто грязные. Отец нехотя обнял ее, а Бугго хорошенько постучала его кулаком по спине, отчего он утробно крякнул и высвободился поскорее.
— Жить будешь, конечно, здесь? — спросил он.
Она весело кивнула.
Отец вздохнул, пошевелил носом.
— Работать хочешь?
— Нет!
— Если надумаешь, скажи.
— Я уже сказала — нет. Я старая дева. Хочу бездельничать.
— А, — молвил отец. — Я велю, чтобы тебе приготовили комнаты. Прислугу дать?
— Если не жалко.
— Не жалко.
— Я ведь бить буду, — предупредила Бугго.
— А мне не жалко, — повторил отец. — Бей себе на здоровье.
— Скажи, брат, — спросила Бугго, — моя старая комната свободна? Та, детская?
— Не знаю.
А я знал. Там обитали трое или четверо приживал, такие вздорные и пьяные, что невозможно было даже разобрать: мужского или женского они пола. Кажется, один из них приходился племянником (или племянницей) заслуженного сотрудника отцовской корпорации, к тому времени уже умершего, а прочие завелись от первого сами собою, едва он только свил тряпичное гнездо в бывшей теткиной детской. Следует отдать должное подобной породе людей: обычно они ничего не разрушают и не ломают (почему, как установлено было чуть позднее, и все теткины куклы, дневники и веера оказались на прежнем месте, кроме одного перламутрового, проданного приживалами в критическую минуту с целью покупки штофа), но только привносят свое и почти исключительно своим и пользуются.
Поэтому после скорбного исхода всей шайки комната почти сразу обрела первоначальный вид. Вместе с приживалами, как казалось, ушел и запах их, и даже весь мусор, кроме прилипшего, но и тот словно бы рвался отлепиться и устремиться вслед за господами, кои некогда призвали его из небытия к бытию.
Таким образом, тетя Бугго водворилась в свои владения почти мгновенно. Принесли чистое белье, набрали платьев — со шнурами, пряжками и металлическими розами на плечах — моды трех последних сезонов; а кроме того, доставили тетрадь в сафьяновом переплете и несколько перьев, поскольку тетя объявила о намерении писать.
Обиталище тети Бугго располагалось между моей комнатой и покойчиками трех моих сестер — Одило, Марцероло и Кнойзо. Все три были уже барышни и со мною почти не водились. В те годы я считал их задаваками и пустыми созданиями; на самом деле они были добры, смешливы и хороши собой, даже Одило, самая старшая, обладательница фамильного носа.
