Бессмысленное стояние под тусклой лампочкой раздражало Халинца, наверное, больше, чем остальных его товарищей. Он был нетерпеливый молодой человек, красивый и крепкий. Надеясь на свое физическое совершенство, учился он плохо.
Надеясь на свое физическое совершенство, учился он плохо. Направление на «Ласточку» для прохождения практики оказалось для него полной неожиданностью. Халинц воспринял это как оскорбление и несколько дней ни с кем не разговаривал. Старый капитан Эба, по крайней мере, не мешал Халинцу испытывать презрение к жалкому корыту, на котором они летали, и это служило парню слабеньким утешением. Бугго отняла у него и эту последнюю отраду. Она упорно заставляла уважать себя и бедную «Ласточку».
Халинц попытался ощутить себя космоволком. Не спеша набил трубку, зажег и стал ждать, жадно вдыхая дым.
Сладко и удушливо обтянуло горло и небо, обжигающе лизнуло язык. Халинц коснулся языком десен — запылали десны.
Стало весело и в то же время странно, потому что Халинц твердо был уверен: это веселье — не его собственное. Чье-то. Оно принадлежало кому-то чужому, кого Халинц не знал, и случайно оказалось у него внутри.
Халинц хихикнул, и голос прозвучал издалека, откуда-то из-за связки бревен. Бревна выглядели теперь маленькими и одновременно с тем угрожающими, как будто на самом деле (и Халинц смутно понимал это) были вовсе не бревнами, а злобными карликами. И там, за ними, прятался голос.
Халинц с трудом добрался до карликов и принялся искать и звать, но чем дольше он звал голос, тем более тот отдалялся, а потом вдруг откликнулся совсем рядом, но приглушенно — его придавило. Халинц наклонился, чтобы помочь ему выбраться. Как раз в этот момент послышался новый звук: как будто совсем близко выпалили из древней бронзовой пушки, и воздух вокруг затрясся, бесконечно вибрируя. Металлический трос лопнул. Невероятно тяжелые и очень твердые карлики набросились на курсанта и смяли его.
Бугго сидела в кают-компании, пила дрянной кофе и читала лоцманское описание космопорта «Лагиди-6», когда вбежала Фадило и бросилась к ней. Рыжие косы девушки, как показалось Бугго, стояли дыбом, подобно коровьим рогам. Лицо Фадило было цвета остывшего очага — грязно-пепельного, а вытаращенные голубые глаза так и подскакивали в орбитах.
Бугго положила на стол навигационные карты и затрепанную книжку.
— Курсант Фадило, вы в своем уме? — осведомилась она.
— Ой, мамочки… — бормотнула Фадило.
Бугго вылила кофе ей в лицо.
— Придите в себя! Что это у вас за пятна на комбинезоне?
Фадила провела пятерней по облитой груди, облизала пальцы, сморщилась.
— Там трос лопнул, — выговорила она. — А Халинца нет. Завалило. Не отзывается.
Бугго окаменела. Обе молча глядели друг на друга. Глаза Фадило постепенно становились обычного размера и уползали обратно в глазные впадины. Слышно было, как за перегородкой, на кухонном столе, шлепают пластиковые кругляшки игральных карт.
— Повторите, — сказала Бугго.
Фадило повторила, а после уронила руки на стол, голову на руки — заплакала.
Бугго рявкнула, обращаясь к перегородке:
— Господин Пассалакава!
В окне раздачи не спеша возникло лицо повара. В силу своей ширины оно умещалось там не все: видны были только круглая блестящая черная щека и веселый, немного сальный глаз.
— Аптечку, — велела Бугго. — Ну, что стоите? Берите аптечку и идемте со мной. А вы, курсант Фадило, — она сильно толкнула безутешную девушку в бок, — немедленно соберите остальных — и в трюм.
Несколько мгновений Фадило смотрела на Бугго сквозь громадные слезы, которые тряслись в ее глазах, как две живые медузы; потом эти медузы оторвались и поползли по сереньким щекам, а когда залили губы, те очнулись и вымолвили:
— А вдруг он умер?
Бугго глянула в свою чашку, но кофе там уже не оставалось.
Несколько мгновений Фадило смотрела на Бугго сквозь громадные слезы, которые тряслись в ее глазах, как две живые медузы; потом эти медузы оторвались и поползли по сереньким щекам, а когда залили губы, те очнулись и вымолвили:
— А вдруг он умер?
Бугго глянула в свою чашку, но кофе там уже не оставалось. Поэтому она просто повторила приказ. Вскочив, Фадило убежала.
За перегородкой голоса что-то обсуждали. Бугго прикрикнула:
— Господин Пассалакава! Скорее!
А после вызвала по внутренней связи Хугебурку.
Он явился почти мгновенно, грустный и собранный.
— Во втором грузовом курсанта завалило бревнами, — сказала Бугго.
— Имеет смысл выяснить, почему лопнул трос, — спокойно произнес старший помощник. — Особенно я рекомендую это расследование в том случае, если курсант погиб.
— Слушайте, Хугебурка, о чем вы сейчас думаете? — возмутилась она.
— Просто советую, — пояснил Хугебурка. — Не берите на себя чужой вины. Стальные тросы, особенно новые и исправные, сами по себе не лопаются. Груз устанавливали при прежнем капитане, а руководил работами господин Караца. Держите это в уме. Идемте.
Бугго, смущенная предостережением куда больше, чем несчастьем, стремительно зашагала к трапу. Курсанты сбились у входа во второй грузовой, как куры. Среди них грузно переминался Пассалакава. Бугго спрыгнула с последних трех ступенек.
— Фонарики у всех?
Оказалось, только у двоих.
— Идем. Зовите его. Бревна перекладываем осторожно, беритесь только по двое.
— Когда найдете не освобождайте сразу, — добавил Хугебурка. — Позовите меня или господина Пассалакаву.
В темноте бестолково запрыгали лучи фонариков. Куча рассыпанных бревен обнаружилась сразу. Лопнувший трос победоносно задирался над ней, изогнувшись причудливо, как металлический локон в витрине парикмахерской. Хугебурка распорядился, чтобы фонарики установили неподвижно. Сняли три бревна, увидели ногу. Сняли еще. Халинц лежал неподвижно, лицо залито кровью, лоскут кожи надо лбом сорван. Кровь еще текла, и Хугебурка кивнул, чтобы курсанта вытаскивали. Прямо под лампочкой уже ждали носилки.
— Привязывайте, — брезгливо распорядился Пассалакава.
— Повезло, что он жив, — вполголоса сказал Хугебурка капитану. — Но насчет троса все-таки стоит поинтересоваться. Сдается мне, это был очень старый трос. А накладную на новый я подписывал не далее, как месяц назад.
До Лагиди оставалось менее трех суток пути.
* * *
— Странно, что он не приходит в сознание, — сказал Хугебурка, наблюдая за тем, как Пассалакава зашивает рану на голове курсанта.
— Может быть, шок? — предположила Бугго, но старший помощник покачал головой, о чем-то напряженно размышляя.
— У него еще лодыжка повреждена, — предупреждающим тоном произнес Пассалакава. — Трещина — самое малое. Буду делать пока тугую повязку.
Халинц вдруг дернулся и отчетливо произнес:
— Невидимые обезьяны не плачут.
— Истинная правда, — пробормотал Хугебурка и повернулся к дверям каюты, где толпились курсанты. — Ребята, у кого еще есть наркотики?
Мгновенное замешательство сменилось шушуканьем.
— Ребята, у кого еще есть наркотики?
Мгновенное замешательство сменилось шушуканьем. Бугго быстро сказала:
— Полагаю, ни у кого. Разойдитесь.
Курсанты скрылись.
Халинца забинтовали, укрыли одеялом и оставили, включив устройство внутренней связи у него в каюте на передачу, так что если он вдруг начнет стонать, хрипеть или звать на помощь, это услышит вся «Ласточка».
