— Труби: «Всем внимание!»
— Та-а-а та-та-та-а… Та-та! — отозвалась труба. Звук протянулся над ночным садом, охватывая его и как бы стягивая все туже и туже петлю. Голоса вокруг постепенно замолкали, и бледные пятна лиц, одно за другим выныривая из темноты, обращались к Гатте, ощупываемые лунным светом.
Теперь в толпе безошибочно выделялись те, кто начал драку. Они были очень чумазыми, с разбитыми носами и губами, почти черные от кровищи. Среди них имелись пять довольно оборванных старичков, из таких, что в любом положении сохраняют приверженность щегольству, хотя бы мизерную. Против них, тяжело дыша, стояли две юных девушки с распущенными волосами и двое юношей со сверкающими глазами и окровавленными ногтями.
На земле что-то белело, похожее на большой платок или покрывало. Гатта указал на него пальцем и велел:
— Поднимите.
Один из юношей подчинился и протянул предмет Гатте, однако мой брат лишь брезгливо посмотрел и чуть отстранился.
— Что это?
Вперед выступил старичок и отвесил изящный поклон.
— С позволения вашей милости, это скатерть.
Гатта медленно перевел взгляд на молодых людей. Те, словно решив превзойти старичков в изъявлениях вассальной покорности, тоже низко поклонились и заговорили так:
— Разрешите объясниться! Имея невинное намерение поужинать с этими благородными девицами на лоне окультуренной природы, — тут молодые люди указали на своих спутниц, чьи волосы, густо извалянные в земле, стояли дыбом, а туалеты превратились в рубище и скрывали наготу куда хуже, чем это делала благосклонная ночная тьма, — мы взяли скатерть, которую вы видите перед собой, и некоторое количество съестных припасов, которых, увы, никто и никогда больше не увидит…
Тут один кентавр шумно фыркнул ноздрями, подбоченился и склонил туловище, сунув голову между копыт. Он несколько раз быстро лизнул землю и объявил:
— Ванильный пудинг!
— С орешками, — добавил молодой человек, вздохнув.
— Продолжайте! — приказал Гатта.
Юноша опять поклонился — как умел и насколько ему позволяли перенесенные побои.
— Мы расстелили скатерть в укромном месте, разместили съестное и уже приступили к беседе и трапезе, как вдруг из пасти, — он махнул в сторону грота, — размахивая факелами и испуская громкие вопли, выскочили эти господа…
Старички, охорашиваясь, приняли важные позы и слегка раскланялись на все стороны, подтверждая тем самым, что речь идет именно о них.
— Эти господа, — отвердевшим голосом продолжал юноша, — набросились на нас и стали бить кулаками и факелами, мы же оборонялись. От всего этого и произошел шум, потревоживший вашу милость, — жалобно заключил он, обращаясь непосредственно к Гатте.
Гатта немного поразмыслил над услышанным.
— Стало быть, они подстерегали вас в гроте? — уточнил он. — Но почему?
— Умоляю вашу милость выслушать нас! — вмешался другой старичок. От волнения он подпрыгнул и затрепетал в воздухе ногами, как бы силясь таким образом взлететь.
Гатта кивнул ему подбородком.
— Мы пребывали в гроте отнюдь не ради засады! — принялся тотчас выкрикивать старичок. — Но лишь потому, что это наша среда обитания!
Он сделал жест, выражающий отчаяние.
В наступившей тишине я вдруг услышал, как тетя Бугго вполголоса интересуется у кого-то:
— А что, выпить не осталось?
— Молчать! — крикнул Гатта повелительно, приподнимаясь на носках. Еле слышное булькание было ему ответом, но больше никто не разговаривал.
Третий старичок рассыпался чередой мелких реверансов и затараторил:
— В былые времена мы, ценимые за изящный склад ума, благоденствовали в доме господ Анео. Господин Иффа, которому довелось проливать кровь…
— Выпало счастье! — вставил второй старичок и сделал еще один пируэт.
— Разить врага бок о бок с господином Анео, — подхватил третий.
Тут кентавр с трубой сильно выдохнул, раздул ноздри и стукнул копытом, а другой поднял лицо, испачканное землей и остатками растоптанного пудинга, и заорал:
— Иффа? Где этой кобылий сын?
— К глубочайшей нашей скорби, он давно скончался, — пригорюнились старички. — Но в былые времена он гостил у господина Анео.
Кентавры разразились на все лады уханьем, смысл которого был до конца понятен только им самим, а Гатта прикрикнул на старичков:
— К делу!
— Господин Иффа, приходясь мне троюродным кузеном… — опять приступил старичок с пируэтами, но старичок с реверансами изумленно перебил его:
— А разве не двоюродным дядей со стороны матери?
— Он умер! — нервно вскрикнул родственник дедушкиного сослуживца. — Неужели нельзя проявить немного уважения к покойному!
Его товарищ пожал плечами и обиженно отступил.
Внезапно Гатта вытащил из кармана лазерный пистолет.
Доселе молчавший старичок сделал шаг вперед, как бы закрывая собой остальных, и тихо проговорил:
— Убейте нас, господин Анео. Мы сделали это потому, что были голодны.
— Как вы появились в нашем доме? — спросил Гатта, шевеля пистолетом. — Кратко. Внятно.
— Господин Анео пригласил господина Иффу, а господин Иффа пригласил нас. Он потом умер, а мы остались.
— Почему вы голодны?
— Нас выгнали… Нашу комнату отдали другим гостям, господин Анео. Новые гости не пускают нас на кухню.
— Почему же, в таком случае, вы не отправились по домам?
— Но у нас нет домов, господин Анео. Почти тридцать лет мы счастливо бездельничали в доме вашего почтенного деда.
С этими словами старичок упал на колени, свесил голову на грудь и заплакал — легкими, жидкими слезами, как плачут люди, которых почти ничто не держит на земле.
Гатта медленно убрал пистолет.
— Стало быть, вы обитали в этом гроте, а еду себе добывали кражами и разбоем?
Старички горестно закивали.
— Я сойду с ума! — завопил Гатта. — Что с ними делать?
— Вернуть в дом, — подала голос тетя Бугго. — Раз уж ты не можешь пристрелить их.
— Как это — вернуть? Позвольте! — возмутился один из юношей.
— Молчать! — рявкнула тетя Бугго не хуже, чем Гатта перед тем. — Пошел вон! А ты, моя милая, — обратилась она сразу к обеим чумазым девицам, — лучше поступай-ка служить в Звездный флот. Там из тебя человека сделают. Может быть.
Она икнула и захохотала.
Юноши как-то незаметно и сконфуженно исчезли. Старички, воспряв духом, бойко защебетали вокруг тети Бугго, которая тотчас принялась поить их молочным араком. А меня нянька, опомнившись, потащила в дом и уложила спать. К тому времени я так уже устал, что не сопротивлялся.
* * *
В перерывах между пирушками, танцами, театром, прогулками и разными приключениями, в которые тетя Бугго никого не посвящала, она продолжала свои записки. Случалось, я забирался в ее комнату и подолгу копался в теткиных собраниях голографических открыток, пока она с поразительной быстротой покрывала кругленькими буковками страницу за страницей. Использовать для этой цели компьютер представлялось ей дурным тоном. «Слава Богу, мы аристократы, — сказала она мне как-то раз за кругляшами, — и можем позволить себе быть старомодными».
Иной раз она разрешала мне прочесть написанное ею за день — и даже настаивала на том, чтобы я сделал это немедленно, прямо при ней. В таких случаях она устраивалась в кресле сбоку от стола и сверлила меня глазами, следя за моей реакцией на читаемое. Но бывало, она склеивала поля страниц и запечатывала целые эпизоды своего прошлого. «Это — после моей смерти», — таков был ее неизменный комментарий.
