Они миновали половину улицы, когда Гийан приоткрыл один глаз и посмотрел на дневной свет сквозь ресницы. В конце улицы он уже подглядывал обоими глазами. А когда они остановились перед новым домом Рабоды, оба глаза были у Гийана распахнуты.
— Вы здесь живете? — выпалил он.
— Да, — ответил Рабода. — Я продался стенванэйцам. Обучаю их искусству строить воздушные замки.
Гийан промолчал. Он знал, что Риха Рабода прожил в нищете, на подачки прежних учеников, почти десять лет. Он видел, что Риха Рабода не переменился.
Поэтому он решил: если Рабода продался стенванэйцам, значит, у него имелись на то серьезные причины. И не стал больше ни о чем спрашивать.
Рабода распорядился:
— Иди в кухню, сожги там свои тряпки и избавься от запахов.
— О! — сказал Гийан. — Так у вас есть горячая вода?
И, не прибавив больше ни слова, скрылся в кухне.
* * *
Вода в чашах на столе медленно покрывалась рябью. Узоры, отраженные в ней, начали портиться. Для вежливого хозяина это стало бы сигналом сменить тему разговора, но Гийан в доме Рабоды не был гостем, поэтому их беседа продолжалась в прежнем ключе.
Гийан, тщательно отмытый, со сверкающими волосами редкого золотисто-медного оттенка, длинными, падающими ниже спинки стула, на котором он сидел, был облачен в одежду для ленивых. Рабода дал ему два костюма: для лени, с множеством длинных свободных элементов, вроде лент, искусственных листьев и плетеных перьевых полосок, и для работы — с тугим поясом, без рукавов.
Невидимый и неслышимый, Гийан бродил по информационным мирам и выписывал на планшетку какие-то цифры. Там, в стране Нигде, Гийан был дома. Знакомые информационные потоки обливали его душу теплом. И тотчас принимались делиться новостями, вываливая перед ним длинные столбцы чисел. Новости касались людей, поэтому в электронных собеседниках Гийана не чувствовалось горечи.
— Каждый раз, когда я улыбаюсь, мне кажется, будто я предатель, — сказал Гийан Рабоде.
Водная рябь остановилась посреди плоского сосуда и задрожала.
— У моего отца был сотрудник, подчиненный, — сказал Гийан Рабоде. — Настоящий ученый. Действительно талантливый. Отец берег его, как зеницу ока. А недавно я видел его на рынке. Торговал лежалым мясом, кажется. Он меня заметил и узнал. И знаете что, господин Рабода?
— Что? — спросил Рабода.
— Он от меня спрятался. Присел под прилавок и ждал, пока я уйду… И я все еще могу улыбаться.
— А что ты предлагаешь? — удивился Риха Рабода. — Постоянно плакать?
Гийан неопределенно передернул плечами, и все ленты и листья на его одежде на мгновение ожили.
— Я спрашиваю об этом вас, — сказал Гийан. — Вы мой учитель.
— В детстве меня всегда удивляло: как могут улыбаться старики, ведь за долгую жизнь они похоронили и своих родителей, и других близких… Как вообще можно чему-то радоваться, потеряв близкого человека?
— Это другое, — возразил Гийан. — Это горе одномоментное. Было и прошло.
— Ошибаешься, — ответил ему Рабода. — Такие раны не заживают никогда. Однако человек привыкает жить с такой раной. Более того, он может взять себе в сердце и чужие раны и носить их. И все равно радоваться.
— Это какое-то хитрое искусство, — решил Гийан.
— Владеют же им одноглазые или одноногие, — сказал Рабода. — Живут себе с одним глазом — и радуются. И мы с тобой так же будем…
— Я нашел подходящего юриста, — вспомнил Гийан. — Его отец был обвинен в махинациях при закупке зерна. Единственный из всех, кто получил оправдательный приговор. Поэтому семья сохранила все прежнее имущество, и сын сумел закончить университет.
— А что отец? — спросил Рабода.
— Покончил с собой. Сказал, что не может жить после того, что с ним сделали.
— Да, это подходящий юрист, — сказал Рабода. — Свяжись с ним, только осторожно…
* * *
Первый взлом сетевой газеты они произвели через одиннадцать лет после первого неурожая. Вместо обширного блока рекламы в газете неожиданно появилась информационная заметка: те самые метеосводки, на основании которых Риха Рабода сделал свои первые выводы.
Спустя неделю появились рекомендации. Они касались не общих предметов, а вполне конкретных и были обращены к сотрудникам определенных фирм.
Гийан, особенно поначалу, предлагал для публикации зажигательные тексты — из таких, что пишут темной, жгучей кровью бурлящих вен; но Рабода предпочитал колонки цифр с краткими сухими комментариями. Так были обнародованы десятки банковских счетов и названы суммы прибыли, которую получали поименно названные господа, задержавшие зарплату рабочим. Господа были сплошь свои, овелэйцы; из Стенванэ деньги приходили как раз довольно регулярно — поскольку речь шла о суммах совершенно незначительных.
В разразившийся скандал Стенванэ не вмешивалась. Несколько заказных убийств никого не удивили и раскрыты не были. Задержки зарплаты сократились до дня-двух, а то и вовсе прекратились, и не только на названных предприятиях, но и вообще практически повсеместно.
Приблизительно месяц взломщики молчали. Неосведомленные предприниматели и владельцы торговых компаний начали уже предполагать, что информаторов выследили и арестовали, положив тем самым предел их деятельности; однако через месяц бездействия появился новый совет, и касался он сахара.
Это был небольшой шедевр Оале Найу. Она работала в порту, на разгрузке пароходов, приходивших с другого конца континента. Там тоже обстояло не слишком хорошо, но, по крайней мере, засилие Стенванэ ощущалось не столь остро. Или так только казалось — потому что это было далеко.
Став тальманом, Оале Найу поначалу всему удивлялась. Ей едва исполнилось двадцать лет, и она была такой хрупкой, что у некоторых мужчин при виде ее на глазах выступали слезы. Свои негустые пепельные волосы она заплетала в тонкие косицы и укладывала их вокруг головы в сложное плетение. Она одевалась в рабочий комбинезон и бухающие сапоги. В таком виде она ходила и на работе, и по улицам. И только собираясь к учителю она наряжалась в старое шелковое платье своей матери, отчего все соседи единодушно пришли к выводу, что Оале, во-первых, гордячка, а во-вторых, у нее есть тайный любовник.
С работой ей помог дальний родственник, предупредив, что будет тяжело. Она тотчас согласилась. Ей думалось так: сейчас она как будто законсервируется, точно прервет на время свою жизнь, заработает много-много денег — и уж потом начнет жить.
С первого же шага в порту ее поразила упитанность сдохших крыс и кошек. Эти твари, сбитые погрузчиками, пришибленные палкой или подстреленные, попались ей, как нарочно, четыре раза. Один раз все выглядело так, будто кошка гналась за крысой — и обе пали в процессе погони. Птицы тяжело ходили по рассыпанному зерну и скучая клевали его.
— Тальман! — надрывался какой-то щуплый человечек, утопающий в своей жесткой робе. — Тальман!
— Это я, — тихо сказала Оале Найу, подходя к нему.
Он подышал еще немного, а затем уставил на нее веселые, очень блестящие глазки. Веселье, которое рвалось из них, было хмельное, и злоба, таившаяся в самой их глубине, тоже была пьяная.
— Что, ты? — переспросил он. — А… Ну, идем.
— А… Ну, идем. Новенькая? Тальмана здесь плохо задерживаются. Идем.
Они остановились возле горы контейнеров. Сидевшие поблизости мужчины — горы натруженного мяса — что-то жевали и лениво сплевывали на сапоги, себе и соседям.
