— Очень большой участок. Замечательно, что ваш дед оставил здесь живые растения. Любой другой на его месте построил бы здесь второй дом. Но ваш дед — вообще исключительная личность.
Что-то в этом человеке дребезжало неприятным диссонансом, но я был совершенно спокоен, зная, что Гатта устранит нежелательное. Мой старший брат умел ставить людей на место, если в этом возникала необходимость, и гармония тотчас восстанавливалась.
— Для чего бы нам понадобился второй дом? — спросил Гатта.
— Продать, сдавать внаем. Устроить отель, наконец, — ответил рыжий. — Это огромные деньги.
Всем стало неловко. Гатта чуть покривил рот и сказал:
— Человек не должен жить без деревьев, потому что деревья напоминают ему о Боге.
— Разве только деревья? — удивилась одна из девушек. Сейчас я предполагаю, что она была очень красива и что Гатта ей нравился.
— Деревья никогда не были изгнаны из рая, — пояснил Гатта. — В отличие от прочих живых существ, они безгрешны и до сих пор находятся в раю. Кроме одного дерева, которое было проклято Иезусом.
Хорошенькая девушка продолжала удивляться, и Гатта добавил:
— Деревья безответны. Дерево не может ни возразить, ни укусить, ни убежать. Говорят, диктатор Тоа Гираха казнил двух землевладельцев за массовые вырубки.
— А это правда, что ваша тетя была его любовницей? — спросил рыжий.
Гатта сказал:
— В любом другом месте я бы вас пристрелил.
Девушки тихо засмеялись, но я знал, что Гатта не шутит.
— Как можно одновременно находиться и здесь, и в раю? — заговорила вторая девушка. Она тоже была симпатичная. Из таких, что любят читать и ведут записи в толстых тетрадях.
— Это таинственно, — сказал Гатта. — Сад есть отражение рая, его подобие, пусть даже многократно искаженное. Рассуждать о подобии рая как о банальной недвижимости, подсчитывать прибыль от его эксплуатации и продажи — пошло и непристойно.
После этих слов Гатта строго доел фрукты и отставил вазочку. Красивая девушка смотрела на него с восхищением.
Рай, его местонахождение, способы его явления людям, малейшие намеки на него, — все это было любимой темой для размышлений моего брата, и я уже предвкушал, что сейчас он расскажет что-нибудь новое, до чего додумался или что вычитал из книг, но Гатта вдруг вскочил, схватил обеих подруг за ручки в тонких, скользких перчаточках и помчал туда, откуда доносилась музыка, а я побежал за ними следом, дважды споткнувшись о подушки и налетев лбом на дерево.
Рай, его местонахождение, способы его явления людям, малейшие намеки на него, — все это было любимой темой для размышлений моего брата, и я уже предвкушал, что сейчас он расскажет что-нибудь новое, до чего додумался или что вычитал из книг, но Гатта вдруг вскочил, схватил обеих подруг за ручки в тонких, скользких перчаточках и помчал туда, откуда доносилась музыка, а я побежал за ними следом, дважды споткнувшись о подушки и налетев лбом на дерево.
Маленькой стаей юных зверьков с горячими телами мы миновали высаженные тремя нефами лорнские деревья с их золотыми стволами и широкими, почти черными листьями, похожими по форме на карнавальные маски с удлиненными резными висками, и выскочили на поляну.
Она была неровной и чуть задиралась вверх, к холму, где белел павильон. Трое кентавров, расположившись на склоне в живописных позах, с заплетенными хвостами и раскрашенными копытами, лирически дули в старые полковые трубы, которые чуть дребезжали, вызывая в душе щемящее сладкое сожаление о чьих-то чужих, несбыточных грезах.
Гости танцевали на краю, но больше из вежливости, потому что главное происходило перед самым павильоном и требовало для своего осуществления почти всей поляны целиком: наша тетя Бугго, в немыслимо широком разрезном платье с тройной нижней юбкой и десятком искусственных серебряных роз, прыгающих на спине и груди, подскакивая на хромой ноге и целясь острым выпирающим плечом партнеру в подбородок, вальсировала с колченогим старым кентавром. Юбки и ленты, взлетая при каждом шаге, открывали теткины туфли на опасном тонком каблуке и оплетали косматые ноги и раззолоченные копыта; длинный распущенный хвост хлестал лошадиный круп и попутно оглаживал спину женщины. Волосатые темные пальцы мужчины тискали асимметричные, выступающие лопатки тети Бугго. Оба хромали и подпрыгивали. Проносились мимо зрителей то откинутое назад лицо Бугго — с застывшей танцевальной улыбкой, то физиономия кентавра со стариковски-похотливой гримасой.
Я остановился на краю поляны вместе со всеми, а Гатта, ни на мгновение не замедлив бега, ворвался в этот танец с обеими своими партнершами и, соединив кончики пальцев, они закружились возле тетки с полузверем, легкокрылые и юные.
Узкие коленки девушек, туго облепленные наэлектризованным шелком, шевелясь, соприкасались с ногами моего брата. Гатта вертелся между ними, успевая подхватить за талию то одну, то другую подругу и преградить ей путь к притворному бегству, так что ножки в атласных туфельках неизменно задевали вовремя подставленное бедро, скользили по нему и оказывались плененными. Все трое были серьезны, даже мрачны, как будто не танцевали, а затевали убийство. Одна девушка даже прикусила губу.
— Эгей! — гаркнул вдруг кентавр, хватая тетю Бугго мощными ручищами поперек туловища. Одним лихим движением он перебросил ее через свою спину. Тяжелые юбки загремели в воздухе, туфли мелькнули над головами и вонзились каблуками в землю.
Не знаю, что произошло со мной тогда, но я вдруг схватился ладонями за лицо, упал на примятую траву и громко, в голос, заплакал.
* * *
Взрыв. Еще один. Небо над нашим садом засветилось бледно-зеленым, мертвенным светом. Тихий этот свет показался мне насмешкой над предшествовавшим грохотом. Я лежал у себя в комнате, смотрел в окно и не пытался заснуть — напротив, я пытался понять, хочу ли я сейчас встать и выскочить в сад. Меня никогда не отправляли спать насильно и не препятствовали бродить по ночам. В нашей семье почти у всех время от времени возникали странные желания.
Моя нянька следила только за тем, чтобы я вовремя питался и был не слишком оборван и грязен. Сейчас она храпела на полу, возле двери в мою комнату. Храпя, она чуть улыбалась, и я видел железные зубы у нее во рту.
В детстве (да и потом) я ничуть не сомневался в том, что она в состоянии перекусить туловище взрослого мужчины — если понадобится.
Ба-бах! Я даже подскочил, так громко и шумно прозвучало на этот раз.
Возвращение тети Бугго совпало с тем безумным периодом нашей жизни, когда внезапно началась бесконечная череда праздников. Поводы отыскивались самые ничтожные, гости не переводились, и, как выразился однажды дедушка, «парк приживал претерпел значительное обновление». Объекты воздыханий моих сестер и их подруг непрерывно перемещались по дому и кочевали из одного девичьего сердца в другое. Некоторые были противные, другие — не очень. Впоследствии многие измельчали и осели в людской, подтверждая таким образом дедушкину правоту. Вместо неряшливых старичков повсюду теперь кишели какие-то развязные троюродные братья с приятелями, томные кузины и вовсе уж непонятные девицы, которые и сами вследствие этого выглядели растерянно.
