— Давай, — Макаров насадил на вилку здоровенную картофелину, отправил в рот и принялся один за другим таскать со стола кусочки селедки. — Уг-гмм… вкусно, однако… Да, так вот, как мои дела. Срок я тут отмотал. Пожизненный.
Калашников мрачно кивнул:
— Слышал, слышал. Твою рукопись уже на аукционе в Ллойсби продали. Семьсот тысяч эйков.
— Что ж так дешево? — скривился Макаров. — Столько лет писал!
— А ты бы к ним лично заявился, — посоветовал Калашников. — Взял бы систему под контроль, пострелял бы из какого-нибудь бластера…
Макаров махнул рукой и закинул в рот новую картофелину.
— Ну, — сказал он, прожевавшись, — дальше было куда веселее. Отсидел я, значит, и вышел.
Калашников весело рассмеялся, щелкнул пальцами, и на столе появились две конические рюмки.
— Думаешь, стоит? — Макаров с опаской взглянул на бутылку.
— Думаешь, стоит? — Макаров с опаской взглянул на бутылку.
— Нальем пока, а там и решим, — уверенно сказал Калашников и скрутил пробку у «Особой очищенной». — Значит, вышел ты, и?
— И сразу же предъявил, кому следует, — усмехнулся Макаров. — Есть в галактике такая белая крыса, Исиан Джабб, так вот он меня с Магатой Гари и свел. Я, как мы и планировали, с него Тналайские записи попросил, ну а он взамен — мой генетический код. В результате записи я получил даже раньше, чем если бы срок не мотал.
— Ну и что в записях? — подался вперед Калашников.
— Список прибывших-убывших, — ответил Макаров. — Всех эрэсов, которые попадали на Тналай в последние восемнадцать лет, и всех эрэсов, которые его покидали.
— Неплохо, — хмыкнул Калашников. — И кто же из них Спрут?
— Не знаю пока, — развел руками Макаров. — Искинты думают.
— Значит, есть над чем подумать, — кивнул Калашников. — Кто у тебя дальше на очереди?
— Смулпейн, — ответил Макаров. — Ладно, наливай.
— А что так мрачно? — удивился Калашников, разливая водку. — Вроде бы абсолютно выдрессированная публика…
— Вот именно, выдрессированная, — вздохнул Макаров. — Взяток не берут, при подозрительных вопросах сразу сообщают в полицию, официальные запросы обещают рассмотреть в положенные по закону сроки.
— Да брось, — улыбнулся Калашников. — Не бывает такого. Наверняка есть у них какая-нибудь теневая экономика!
— Похоже, что нет, — покачал головой Макаров. — Умиротворили их основательно, камня на камне не осталось. Ну ладно, на месте разберусь; значит, говоришь, нановодка?
— Ага, — Калашников поднял свою рюмку. — За нашу победу!
— Погоди, — остановил его Макаров. — А ты хорошо помнишь, что она должна была с человеком делать?
— Да как раз человека из него и делать, — усмехнулся Калашников. — Физиологические изменения, обратные алкоголизму, коррекция высших мотивационных структур, канализация отрицательных эмоций… Ты главное пей, а там посмотрим.
— А вдруг это не та нановодка? — задал Макаров вполне резонный вопрос. — Мы-то с тобой ее в две тысячи первом придумали, а здесь — две тысячи тридцать второй!
— Та, не та, — махнул рукой Калашников, — проверить-то все равно надо! Думаешь, он нам просто так ее прислал?
— Да нет, — согласился Макаров. — Наверное, чтобы выпили.
— Ну вот, — заключил Калашников, — значит, за нашу победу!
— За нашу победу! — эхом отозвался Макаров и опрокинул в себя рюмку с нановодкой неизвестного назначения. Крякнул, поставил рюмку и тут же потянулся за селедкой.
— А на вкус, — поморщившись, сообщил Калашников, — бодяга бодягой. Ну, теперь с тебя дневник ощущений. Будем выяснять, какие в ней нанороботы плавали.
Макаров прожевал кусок селедки и склонил голову набок.
Макаров прожевал кусок селедки и склонил голову набок.
— Водка как водка, — сообщил он. — Пил я и похуже.
— Это так специально задумано, — предположил Калашников. — Чтобы много не пили.
— Кстати, — вспомнил Макаров. — А как же наши собственные нанороботы?
— Какие еще нанороботы? — удивился Калашников.
— Ну, исм этот, из которого мы сделаны, — пояснил Макаров. — Они там между собой не передерутся?
— А, исм, — усмехнулся Калашников. — Нет, не передерутся. Исм, он на атомарном уровне работает. А эти, — Калашников презрительно ткнул пальцем в бутылку, — только на органический синтез и способны. По крайней мере, по задумке две тысячи первого года.
Он аккуратно закрыл бутылку пробкой и опустил ее под стол. Ковер тихонько чмокнул, перемещая бутылку в хранилище. Макаров задумчиво съел еще одну картофелину и сказал:
— Пока никаких ощущений. Может, выдохлась?
— Подожди, — успокоил его Калашников. — По идее, она не сразу должна действовать. Алкоголизм, он тоже не с первой рюмки начинается.
— Подожду, — пообещал Макаров. — А что у тебя еще новенького?
— Да больше ничего интересного, — развел руками Калашников. — Все джихад да джихад.
Глава 8.
Безмозглые черепа
Бывают в жизни случаи, выпутаться из которых поможет только глупость.
Ф. Ларошфуко
1.
Павел Макаров выложил на стол бумажный блокнот и, повертев в руках карандаш, аккуратно вывел:
«24-2-627, 24:00. Все как обычно, никаких ощущений».
Потом, подумав пару секунд, вставил после «никаких» слово «необычных».
— Ну вот, — сказал Макаров, закрывая блокнот. — Стоило нановодку переводить…
Он откинулся на спинку стула и попытался еще раз вспомнить, как именно Калашников представлял себе эту нановодку. Человечество, говорил Калашников, погрязло в эгоизме. Вырвавшись из жестких рамок традиционного общества, человек обнаружил вокруг себя бесчисленное множество удовольствий, за которые, как ему казалось, стоило заплатить любую цену. Однако на деле ценой оказалась сама человеческая сущность. В мире, где все продается и все покупается, человек оказался бесконечно одинок. Он потерял возможность объединяться с другими людьми — объединяться на всю жизнь, как это было в традиционных племенах, общинах, семьях, — ведь у этих других совсем другие удовольствия, другие источники доходов. Человек утратил способность жить ради других — ведь эти другие и так имеют все, что только смогут пожелать. В результате современный человек испытывает постоянную тоску по своей утраченной сущности — но никак не может понять, чего же ему не хватает. Все психоаналитики мира, все группы встреч, все клубы по интересам не могут заменить человеку самого главного: чувства, что ты свой среди своих. Человек уже не способен ощутить себя частью какой-то группы — их слишком много вокруг, времена замкнутых церковных общин в маленьких городках ушли в далекое прошлое, — но точно так же человек не способен осознать себя частью всего человечества. Из этой ситуации нет выхода: современный человек не способен испытывать личные чувства ко всем шести миллиардам себе подобных.
Сегодня, говорил Калашников в 2001 году, это бесконечное одиночество еще не осознается как главная проблема человечества. Но социальные последствия такого одиночества — алкоголизм, наркомания, трудоголизм, синдром хронической усталости, коррупция, деградация морали, беспричинная преступность, остановка научно-технического прогресса, застой в экономике и рост агрессивности в политике, — все эти последствия уже проявились в полный рост. А ведь это только начало; что же будет дальше?
Ну и где выход, поинтересовался тогда Макаров. Зазомбировать всех, что ли, чтобы чувствовали себя заодно с человечеством?
