— А ну, стой! — прикрикнул Лихобор.
Тень замерла. А Лютояра опять засмеялась.
— Подойди сюда, — позвал Лихобор.
Робея, тень приблизилась к «факелам».
— Так ты и есть бывший Ольгерд? — спросил Лихобор.
— Бывший… Ольгерд… — прошептала тень.
— Утри лицо! — приказала Лютояра. — Смотреть на тебя противно! Разве так можно? Весь грязный!
— Противно… грязный… — согласился король, тщетно водя руками по ускользающему лицу.
— Стой-ка. — Лютояра вынула из рукава свой идеально чистый платок и осторожно стерла со лба и щек Ольгерда старую грязь. В тех местах, где ей удалось оттереть налипшее за двести лет, вдруг засияло лицо — полупрозрачное, светлое, как хрусталь. Оба «факела» разом присвистнули.
Ольгерд следил за ними тревожно. За долгие годы бесславия свергнутый король не раз имел случай убедиться в том, что с «факелами» шутки чрезвычайно плохи.
— Скажи, Ольгерд, это правда, что тобой моют полы? — спросила Лютояра. — Ходят, знаешь, такие слухи… Ты только скажи, может быть, мы поможем — подадим рапорт с ходатайством о прекращении…
Ценой невероятных усилий тень короля сумела выговорить:
— Неправда…
И, матово побелев лицом, которое только что лучились прозрачностью, король начал оседать на пол.
«Факела» обменялись быстрыми взглядами. Лихобор молча поставил бывшего короля на ноги. А тот вдруг задергал всем лицом, перекосив губы в мучительной судороге. Лихобору стало противно, и он поскорее выпустил тень. Ольгерд быстро исчез за дверью.
Перед сном, уже в казарме, Лютояра сказала своему побратиму:
— По-моему, он хотел улыбнуться.
— Какой-то он гадкий, — сказал Лихобор. — На ощупь верткий и горячий, как цыпленок.
— Это не его вина, — заметила Лютояра.
Она обняла побратима, и оба безмятежно заснули.
А тень короля всю ночь кружила по прежним своим покоям. Да, конечно, ничего нового не существует для бедной тени — но в том-то и дело, что сегодня Ольгерд увидел нечто старое, совсем старое, то, с чего начался мир. Он увидел любовь. Впервые за долгие годы свергнутый король не ощущал мертвящего холода. Тревожно и радостно делалось. Как будто заслышал вдали пение боевых рогов: едет подмога, скачет, спешит — уже близко! рати, знамена, пики!..
Было крепко за полночь, когда Огнедума наконец сморил сон. Энвольтатор заснул у себя в лаборатории, завершив последний на сегодня опыт. Король выбрался из тронного зала. Зашуршал по ступеням, поднимаясь на третий этаж. Пусто было на широкой парадной лестнице, а ведь, бывало, по ночам непременно за какой-нибудь вазой целовались — и это самое малое.
Тяжелая дверь библиотеки была приоткрыта, так что оставалась только узенькая щель. Конечно, королю, бессильному и почти развоплощенному, нечего было и мечтать, чтобы отворить эту дверь, однако он мог просочиться в щель, уподобляясь полоске лунного света. Так он и поступил.
В библиотеке было темно и пыльно, как и везде в замке. Ольгерд остановился посреди просторного читального зала. Огнедум не пользовался библиотекой прежних королей, у него имелась своя — десяток тонких книжек, разбросанных по лаборатории. А здесь все оставалось по-прежнему: кресла с высокими спинками, курительные трубки на столиках, изящные томики на полках.
Ольгерд искал библиотекаря — единственного в Королевстве человека, который разбирался в этом громадном книжном собрании. Наверняка старый Август здесь. Никто лучше него не умел подобрать книгу для дождливого вечера или для послеобеденного ожидания партии в твист; для влюбленной девушки или для скучающего холостяка. Кавалеры советовались с ним, выбирая томик, который, будучи как бы случайно забыт в комнате книголюбивой дамы, непременно расположит ее в пользу кавалера. Август знал людей и понимал книги и сводил между собою эти два племени с непревзойденным искусством.
Долго искать Августа и не понадобилось — он сам вынырнул откуда-то из-за книжных полок, как частенько проделывал и раньше, заставляя горделивых кавалеров забавно подпрыгивать от неожиданности.
Библиотекарь ссохся, съежился. Ольгерду вспомнилось, как, бывало, сердился старик, если заставал в библиотеке целующихся. «Чтение располагает душу к возвышенным усладам, но оные отнюдь не должны служить заменою благородному поглощению букв внимательными взорами», — говаривал он, охаживая незадачливую парочку атласной закладкой.
— Чем могу быть полезен… — просипел библиотекарь.
— Книга… — отозвался король.
Старик затрясся в ужасном кашле. При каждом приступе он на мгновение словно бы распадался на клочки, а потом опять кое-как собирался воедино. Король взял его за вздрагивающий локоть и усадил в кресло. Август молчал, быстро моргая. Потом повторил:
— Чем могу быть полезен…
Король осторожно опустился в кресло напротив.
Выждал большую паузу, собираясь с силами. Слишком долго не доводилось ему разговаривать. Откликаться эхом — не в счет, это даже камни умеют.
— Чем могу… — в третий раз скрипнул Август.
— Книга, — сказал Ольгерд и весь сжался. Сейчас! Он чувствовал немоту губ. Язык не повиновался. Король потрогал языком зубы. Напрягся. И вытолкнул из себя: — Книга о любви…
Ему стало дурно, и он едва не потерял сознание.
Август откликнулся с облегчением:
— …о любви…
— Книга о любви, — уже легче проговорил Ольгерд.
— …о любви… — снова сказал Август.
— Книга о любви! — Ольгерд почти кричал.
Август встал и широко раскрыл глаза.
— О, ваше величество! — прошептал он. — Книга о любви!
И мелко засеменил куда-то в глубину библиотеки. Он вернулся почти сразу. Август никогда не искал книгу долго, поскольку обыкновенно точно знал, что именно требуется данному человеку в данном расположении духа.
Это был маленький томик размером с ладонь — «Аль-Касим и Бланка-Флора. Их любовь, ее зарождение, развитие и совершенное воплощение, а также препятствия, ей чинимые, и как все завершилось к полнейшему возлюбленных удовольствию, в шести песнях».
— Книга о любви, — сказал старый библиотекарь. — О, книга… книга о любви! — Он повторял это снова и снова, вкладывая в эти простые слова самые разные чувства.
Лютояра обнаружила «Аль-Касима и Бланку-Флору» утром у себя под одеялом. Сперва она решила, что ночью всем раздавали дополнения к уставу (такое иногда случалось). Время военное, устав изменяется приблизительно раз в три поколения. Например, живы еще «факела», которые помнят, как устав предполагал субстрагирование каждого десятого из батальона в случае поражения в бою. Этот пункт отменили после того, как неколько батальонов подряд понесли такие потери, что казнить каждого десятого фактически означало субстрагировать двоих-троих, тяжелораненных и совершенно деморализованных.
Она раскрыла книжку, приготовившись увидеть привычное зачало: «Во имя Пламени Дум Его!» — и далее несколько страниц ясных и четких инструкций, например: «Вместо (пункт 7-а): «Любой враг да будет повержен, добит и истреблен без милости» следует читать: «Поверженный враг да будет подвергнут пыткам (см. Список, пункт 7-д), после чего истреблен без милости».
Вместо этого взгляд споткнулся на странно расположенных строчках — в столбик:
Се — благороднейшее чувство,
Что куртуазное искусство
Подчас «томлением» зовет.
Оно в крови у нас живет,
Ее волнует ежечасно,
