— Сам — во! Нюхай! Обтерханный старикашка! На кого ты орешь? Сам ты мразь! Понял? Понял? Понял? Я люблю его!
Огнедум окаменел. Оба «факела» замерли, чувствуя, что прямо сейчас случится нечто ужасное. Лихобор нашел руку своей подруги. Она ответила ему слабым пожатием.
Энвольтатор наконец шевельнулся, стряхивая оцепенение. Сгорбил плечи. Отошел к тахте, сел, облокотился на подушки. Задумался.
Поколение за поколением он совершенствовал объекты синтезированной жизни. Поколение за поколением выходило из пробирок и становилось в строй. Свежих гомункулусов сразу начинали перемалывать мельницы войны. Большинство погибало в первый год своего существования. Тяжелораненые, провинившиеся, больные, отбракованный материал — все это шло в субстрат, на переработку. Идеальная система. Где, где была допущена роковая ошибка?
Обладают ли гомункулусы индивидуальным сознанием — или же им, скорее, присущ коллективный разум? Иными словами, до какой степени каждый из объектов синтезированной жизни может считаться личностью? Изучение этой проблемы удручающе далеко от завершения.
— Подай-ка мне тетрадь и карандаш, — сипло велел Огнедум Лихобору.
«Факел», ошеломленный, повиновался. Снял с полки затрепанную тетрадь с простой бумажной обложкой, на которой было выведено: «Журнал субстрагирования. Попутные раздумья». Привязанный ниткой карандаш болтался на корешке.
Огнедум быстро пробежал глазами записи последних месяцев. «Однорукий… На правой руке семь пальцев… Ранение в голову… Явно выраженный идиотизм… Задет позвоночник… Странные высказывания (что тени — бывшие люди)… Обоеполость… Дополнительная пара реликтовых глаз… Ранение в живот (бранил кого-то «продажной шкурой» — адресат не выяснен)…» Все эти субъекты — никаких сомнений! — подлежали субстрагированию.
Случаи врожденных уродств стойко держались в границах приблизительно восьми процентов от общего количества произведенных объектов синтезированной жизни. А вот случаи так называемых моральных отклонений заметно возросли по сравнению с тем же периодом истекшего года… Интересно, кого же он все-таки называл «продажной шкурой»? Теперь уж и не спросишь… Да.
Огнедум торопливо вписал на чистой странице: «Во избежание закрепления нежелательных морально-нравственных мутаций следует разделить субстрат на два чана — для чистых и нечистых. В субстрате «для чистых» следует (с воинскими почестями) растворять раненых и погибших в бою за дело Огнедума. В субстрат «для нечистых» отправлять после гражданской казни все случаи морального и физического уродства. Примечание: физических уродов гражданской казни не подвергать. Контейнеры с нечистым субстратом подлежат уничтожению. По предварительным прогнозам, подобные меры должны за десять поколений снизить уровень отбраковки до 0,5 процента».
Он поставил дату, отложил карандаш и поднял глаза на «факелов». Те по-прежнему держались за руки. Надо допросить их, прежде чем они отправятся в небытие по новой системе.
(Но как можно было даже предположить?!.)
— Итак, дети мои, — милостиво начал Огнедум, — вы обменялись некими запрещенными клятвами взаимной верности и тем самым нарушили присягу, которую давали мне…
— Мы не нарушали присягу, — сказал Лихобор хмуро.
— Объясни. Видишь — я готов выслушать.
— Клятва, которую я дал Лютояре, — совсем иного рода. Вам я повинуюсь до субстрата, а ее люблю… до самой смерти.
Огнедум пожевал губами в бороде.
— А скажи мне, болван, — тут энвольтатор подался вперед и впился мервящим взглядом в «факела», — кто научил тебя всей этой ерунде?
Лихобор сжал зубы. Вместо него ответила Лютояра:
— Нас никто не учил этому, властитель. Это родилось само.
Лихобор бросил на свою подругу отчаянный взгляд.
— Само зародилось? — переспросил Огнедум. — Где?
— Внутри нас, властитель! — отчеканила Лютояра.
— Опиши, — потребовал Огнедум. — В деталях и подробностях.
— Где-то повыше живота, властитель, делается щекотно, а потом вдруг становится тепло. Это называется «чувствовать любовь». Полагаю, так, властитель.
— В каких случаях вы это ощущаете? — не отставал Огнедум.
Лютояра отрапортовала:
— При мысли об объекте любовного томления сия щекотка возникает, при его приближении она усиливается приблизительно в три, иногда в четыре раза; при физическом контакте возникает тепло.
«И речь заметно усложнилась, и эмоции появились новые, — смятенно подумал энвольтатор. — Проглядел! Немедленно уничтожить!»
А вслух он произнес:
— Скажите пожалуйста! И что, часто ли ты о нем думаешь?
— Почти всегда, — призналась Лютояра.
— И на посту? — продолжал выпытывать Огнедум.
— Почти всегда, властитель! — повторила Лютояра.
— А случись бой?
— Мы бились бы плечом к плечу, — сказал Лихобор.
— А знаешь что, умник из пробирки, — язвительно проговорил Огнедум, ерзая среди скользких и холодных шелковых подушек, — что твои попытки выгородить его просто смехотворны? Да я тебя насквозь вижу!
— Кого, властитель? — тихо спросил «факел». — Кого я пытаюсь выгородить?
— Того! Того, кто растолковал вам, дурачки, что именно вы испытываете! Без него вы бы всю эту «щекотку» объяснили несварением желудка и самое долгое через месяц забыли бы о ней и думать.
— Мы не понимаем вас, властитель, — сказала Лютояра.
— Да? Ух, какие мы скрытные… Ольгерд! — выпалил Огнедум. — Говори, ты, уродка! Трепалась с тенью? С этой мышью, что под троном скребется, — с ним секретничала?
— Я не понимаю, о чем вы говорите, властитель, — повторила Лютояра. — Ни одна тень не может ничему научить «факела». Тени только повторяют то, что слышат. А ничего лестного для себя от нас они не слышат.
Тени только повторяют то, что слышат. А ничего лестного для себя от нас они не слышат.
Огнедум сверлил ее глазами, но женщина вытянулась по-уставному, выставила вперед подбородок и оловянно вперилась в пустоту.
…Конечно, это был Ольгерд. Среди «факелов» о бывшем короле ходили самые разные слухи. Например, что он превратился в ветошку, которой гомункулус-уборщик из разжалованных унтеров раз в неделю моет полы в тронном зале. Или что он липнет полупрозрачным телом к зеркалам и корчит оттуда отвратительные рожи.
Лютояра и Лихобор были побратимами. Их колбы стояли рядом. И потом, уже на тренировках, они всегда были вместе. Плечом к плечу. Старослужащие советовали непременно обменяться каплями крови из левой руки. Мол, для боевого братства. Все боевые «факела» это делают. И Лихобор с Лютоярой так поступили. И дали обычную в таких случаях клятву — «стоять за брата от субстрата и до субстрата».
Они были на хорошем счету. Их посылали в самые ответственные наряды. Раз они удостоились высокой чести стоять на часах у входа в тронный зал. Тогда-то все и случилось.
В тот день, пользуясь отсутствием Огнедума, тень короля выбралась из темного угла за троном и осторожно направилась к дверям. Остановилась, прислушиваясь.
— Скребется, — сказала Лютояра побратиму.
— Нас это не касается, — отозвался «факел».
— Любопытно же, — проговорила Лютояра.
— А мне — нет, — молвил Лихобор.
— Врешь, побратим мой дорогой! — И Лютояра засмеялась.
Перед этим смехом не мог устоять Лихобор — и чуть приоткрыл створки дверей тронного зала. Оба затаились: что будет?
Поначалу ничего не было. Потом в щель проскользнуло что-то невзрачное, блеклое.
