— Я тут вздремнул… Вы что-то сказали, ваше высочество? А, это ты, Зимородок! Что надо?
— Ах, ты!.. — Зимородок схватил Людвига, но тут же выпустил и сморщился от боли. Бывший сенешаль укусил его за палец.
— Проклятье, больно как! У тебя же не было зубов!
— Выросли за вчерашнюю ночь, — мрачно сообщил Людвиг. — Пока этого барсука слушал. «Кровавый режим» ему не нравился.
— Да уж, — согласился Зимородок.
— Мне бы на коня, — сквозь свежевыросшие зубы проворчал Людвиг, — да добрый арбалет, да свору гончих — они бы у меня по-другому запели!
— Если повезет, еще запоют, — утешил его Зимородок.
Но Людвиг продолжал кипятиться:
— Это все Огнедум, его шуточки!.. Разве прежде бывало такое? При Ольгерде Счастливом барсуки сидели по своим норам, а цапли — по своим болотам. Поток сознания выхухоли… Смешно! Раньше выхухоль шла на оторочки плащей. Не скажу, что она шла на это добровольно, но уж во всяком случае без всяких «потоков сознания».
— Значит, полагаешь, без Огнедума здесь не обошлось? — задумчиво переспросил Зимородок.
— Уверен. Он настолько отравил собою все королевство, что здесь, похоже, и дышать-то вредно для здоровья.
— Не думаю, чтобы этот ваш Всесведущий специально растрачивал перлы своей магии на какую-то дичь, — возразил Зимородок. — По-твоему, он нарочно посеял семена вольномыслия в здешних барсуках?
— Они отравлены, — повторил Людвиг. — Разве ты не видишь? Вся местная дичь заражена…
— Может, нам и уток есть опасно?
— Может быть, — зловеще проговорил Людвиг. — Очень может быть. Но ты не беспокойся: я буду присматривать за вами. Если у кого-нибудь начнутся необратимые изменения, сразу подниму тревогу.
— Какие, например? — осведомился Зимородок.
— Ну, мало ли. Слабоумие, слюнотечение, катастрофическое облысение… Все это тревожные признаки, не так ли?
— Несомненно, — кивнул Зимородок.
— Я вообще не понимаю, — сказал Людвиг, — зачем нужно было вступать с ними в какие-то разговоры.
— Ты же слышал, — ответил Зимородок, — у них в руках переправа. Где старый брод, ты не помнишь, значит, нам один путь: набить побольше крольчих — и к Шибабе Глухонемому.
— Шибаба, Шибаба, — проворчал Людвиг. — Отродясь никакого Шибабы тут не водилось.
— Не иначе, еще одно ядовитое испарение Огнедума, — предположил Зимородок.
Людвиг помрачнел еще больше:
— А ведь дальше будет хуже.
— Ты уверен, что не можешь найти старый брод?
— Не уверен, — ответил Людвиг. — Тут за двести лет все заросло, но попытаться можно. Сперва, я думаю, нужно добраться до самой реки.
— Вот и договорились, — сказал Зимородок.
До реки оставалось два дневных перехода. Путь лежал через сухой чистый лес; грибов и ягод было довольно. Все приободрились. Гловач и пан Борживой затянули походную песнь. Штранден шагал рядом с Мэгг Морриган и вполголоса с ней беседовал. Даже Гиацинта перестала хромать и как-то раз объявила, что с детства любит пешие переходы и свободно проходит сто двадцать полетов стрелы без передышки.
Второй день этого приятного перехода начался с небольшого недоразумения. Не успели путешественники отойти от места последнего ночлега на три полета стрелы, как Марион хватилась своей торбочки. В торбочке было одеяло. Путешествовать без одеяла ей не хотелось, признаваться в собственной рассеянности — тоже. Поэтому Марион шепнула Мэгг Морриган, что ей нужно ненадолго отлучиться и что она нагонит.
С этими словами девушка юркнула в кусты и со всех ног припустилась бежать обратно к кострищу. Вот и торбочка — висит на нижнем сучке дерева, под которым ночевала Марион. Одеяло, скомканное, валяется внизу.
Марион скатала одеяло, поскорее затолкала его в торбочку и вдруг замерла. На нее кто-то смотрел. Она осторожно огляделась и тут только заметила, что у остывшего костра появилась какая-то странная шевелящаяся куча тряпья. Взгляд исходил оттуда.
Марион попятилась.
Из-под тряпья послышался негромкий высокий голос, который смешливо произнес:
— Некоторые вещи так и норовят потеряться. Знавала я один ухват у себя в доме — верткий был, как ящерица. Вроде бы, точно помнишь, где его оставила, протянешь руку — а его там и нет!
— Такое случается, — согласилась Марион. — Мне ли не знать!
Голос и сам разговор немного успокоили Марион. Мало ли старушек собирает хворост в лесу!
— Ну ладно, — сказала Марион. — Мне пора.
Из кучи тряпья высунулись острый нос и пара прищуренных слезящихся глаз.
— Торопишься? — усмехнулась старуха.
Марион повернулсь к старухе спиной и бросилась догонять своих спутников. Взбежав на пригорок, она мельком оглянулась через плечо и увидела, как незнакомая старуха в развевающихся лохмотьях длинными прыжками несется вслед за ней. При каждом прыжке разлохмаченный подол взвивался почти до колен, открывая костлявые желтоватые ноги и гигантские ступни в стоптанных башмаках. Распущенные седые волосы прыгали по плечам старухи, падали ей на лицо.
У Марион как будто что-то оборвалось в животе, и колени ее подогнулись. Сейчас она горько пожалела о том, что нет с ней Людвига. Людвиг уже второй день путешествовал вместе с Зимородком, указывая дорогу к возможному броду.
Тем временем старуха настигла ее.
Людвиг уже второй день путешествовал вместе с Зимородком, указывая дорогу к возможному броду.
Тем временем старуха настигла ее.
— Что вам нужно? — пролепетала Марион. — Я тороплюсь… Вам помочь, бабушка?..
Старуха ничуть не запыхалась. Она глядела на Марион ласково и слегка улыбалась.
— Среди мух в этом году большой переполох, — тихо произнесла она. — Говорят, одна муха родила мушиного короля, а у него три туловища срослись и летать он не может…
— А что он кушает, бабушка? — зачем-то спросила Марион. От страха она почти ничего не соображала.
Пристально засматривая девушке в глаза, старуха безмолвно и ласково смеялась.
— Я пойду… — шепотом сказала Марион.
— Стоять! — вдруг рявкнула старуха. — Разговор не окончен!
Марион переступила с ноги на ногу и глубоко вздохнула.
— Знаешь ли ты, что у меня самая трудная работа на свете? — осведомилась старуха.
Марион решила не возражать.
— У вас очень усталый вид, бабушка, — послушно сказала она.
Слегка опустив веки, старуха еле слышно произнесла:
— Я создаю настоящих людей из молодых несмышленышей. Я закаляю их сердца. Я учу их видеть и понимать. Через боль, через страх они обретают ясность взгляда и твердость сердца. Кровь смывает любую грязь. Главное — отыскать дорогу. Я жду тебя давно. Ты — одна из избранных.
— Избранных кем? — спросила Марион. От старухиных речей в голове у нее слегка туманилось.
— Все мы избраны, так или иначе. Я — чтобы учить и вести, ты — чтобы учиться и идти…
В тот же миг старуха выхватила откуда-то из-под своих лохмотьев большой дерюжный мешок и ловко набросила его на голову Марион. Девушка еще не вполне поняла, что произошло, а сильные костлявые руки сноровисто впихивали ее в мешок. Еще миг — и Марион, сложенная в несколько раз, задыхающаяся в мешке, взлетела на спину старухи. Спина эта оказалась такой угловатой, словно похитительница была набита кирпичами.
Примерно в то самое время, когда Марион совершала свое плачевное путешествие в мешке, Зимородок остановился и спросил:
— Где Марион?
Ему ответила Мэгг Морриган:
— Она отошла на минуту. Сказала, что нагонит.
