Допив из большой глиняной кружки бодрящий напиток местного производства, пан Борживой утер усы и громко, с явной печалью, сказал:
— А в Сливицах нынче яблочный сидр варят куда как получше здешнего.
— Это как же это будет «получше»? — осведомился старейшина.
— Да вот так и получше. В Сливицах и сидр лучше, и похлебка жирнее…
— И небо над Сливицами голубее, — ядовито добавил Кандела.
— Может, и голубее, — стоял на своем Борживой. — Не тебе, сморчку, судить. Нет, — продолжал он, — Сливицы — лучшее место на земле. А в какао там бросают кусочек масла, чтоб нажористей было. А сабли, медные кувшины, бархатные занавеси — все там настоящее, а не нарисованное.
Старейшина с оскорбленным видом насупился, после чего сухо осведомился:
— Ну, и где эти ваши хваленые Сливицы находятся?
— Близ города Кейзенбруннера, — ответил Борживой и подкрутил усы.
— Ух ты, город, — заметил один из местных. — Стало быть, вы тут горожане?
После утвердительного ответа вопросы посыпались градом.
— А что, правда, там все дома каменные?
— Верно ли говорят, что посреди города большое пшеничное поле, а вокруг — улицы?
— Действительно ли горожане в старости становятся совсем плоскими от частого протискивания, а некоторые и вовсе стираются?
— Как насчет того, что горожанки варят кашу из пыли и толченых камней?
— Верно ли, что из-за разлива помоев приходится ходить на ходулях?
Большинство предположений вызвало возмущенное опровержение, преимущественно со стороны Марион, Канделы и Штрандена.
Зимородок безучастно ел, мало интересуясь спором. Мэгг Морриган благоразумно помалкивала. Гиацинта была рада, что на нее перестали обращать внимание. Гловач, жуя, настраивал лютню.
— Когда ихний совет направляется в ратушу молоть языками, — сказал Борживой, мстительно поглядывая на Канделу, — тут-то и начинается самый разлив помоев.
— Города хороши тем, что в них созданы условия для изготовления и хранения книг, — объяснил Штранден. — Поэтому я жил преимущественно в городах. Но вместе с тем, города — это скопление несчастий и пороков. Поэтому я и ушел из города.
— У нас очень хорошо умеют готовить, — запальчиво объявила Марион. — И никакие не камни и не пыль, кстати. А самые свежие продукты. Их покупают на ярмарке.
Один из местных жителей поглядел на Марион в упор насмешливо прищуренными глазами:
— Ух ты, какая бойкая стрекоза! А откуда на этой ярмарке берутся продукты?
— Их туда привозят! — сказал Марион.
— Приво-озят?.. Смотри ты! А кто?
— Кто выращивает.
— Вот делать им нечего! — крикнул ее собеседник, и все расхохотались.
— А печку вы как топите?
— А у нас нету печек, — пояснила Марион. — В первом этаже, где кухня, — там очаг, а второй обогревается жаровнями.
— А спите вы на чем, если печки нет?
— Они на лавках спят! — выкрикнул кто-то. — Плоским на лавке-то сподручнее!
— Между прочим, на кроватях, — сказала Марион.
— Во сочиняет! — восхитился пожилой мужчина с бородой и обратился прямо к Марион: — У меня дочка твоя однолетка. Вздумала бы она так брехать, я бы ее… — И не договорив, обрушил на стол широкую ладонь.
Марион надула губы, готовясь заплакать. Пан Борживой прицельно сощурился. Гловач тихонько убрал лютню. Даже хладнокровный Зимородок отложил в сторону обглоданную кость и проявил первые признаки интереса к разговору.
За столом стало нехорошо.
И тут брат Дубрава заговорил, как всегда, спокойно и доброжелательно, словно продолжая давний разговор со старым знакомцем:
— Каждый из нас страдал от недостатков того мира, в каком жил. Я знаю — за Реками есть город, где всякий найдет все, к чему стремится. Одного там ждут книги и тишина, другого — шумный дом, полный детей… Этот город и есть цель нашего путешествия.
— А кто-нибудь из вас его видел? — спросил пожилой мужчина, обидевший Марион.
— Нет, — ответил брат Дубрава.
Это еще больше развеселило окружающих, но брат Дубрава оказался не так прост.
— Твою тещу тоже никто из нас не видел, — заметил он, — но это еще не означает, что ее нет.
Мужчина густо покраснел, а односельчане принялись хлопать его по спине и притворно сочувствовать:
— Да уж, брат, лучше бы ее не было!
— Стало быть, неведомый город ищете, — подвел итоги старейшина. — Что ж, у всякого своя цель. Нам вот и здесь хорошо.
— Это верно! — одобрительно загудели кругом.
Гловач снова взялся за лютню и исполнил пастораль «Три юбочки накинула пастушка».
Гловач снова взялся за лютню и исполнил пастораль «Три юбочки накинула пастушка».
Улучив момент, старейшина вполголоса заговорил с братом Дубравой:
— Вы, как я вижу, человек неглупый и легко можете извинить моих односельчан. Принимая во внимание их простое происхождение, следует быть снисходительным. Среди ваших спутников, я заметил, есть люди знатные… А меня, между прочим, зовут не Цоссен, а фон Цоссен. Мне кажется, вы — человек, способный понять… оценить… Позвольте, я вам покажу.
Он увлек брата Дубраву в дом, метнулся к сундуку и принялся лихорадочно копаться там, шурша и глухо брякая какими-то невидимыми предметами. Наконец он извлек детскую рубашонку из пожелтевших кружев и с торжеством предъявил ее Дубраве.
— Вот! Вот немой, но красноречивый свидетель жестоких обстоятельств моего младенчества!
И он принялся рассказывать:
— Вот что я знаю обо всем этом со слов моей верной кормилицы.
…Была бурная ненастная ночь. Молнии разрывали небо, гром гремел так, словно подземные тролли спускали в отвалы груды камней. В такую погоду никто и носу бы за порог не высунул. Но тем не менее нашлась несчастная, которая с нелегкой ношею пустилась в путь. Это была старая нищенка, кутавшаяся в жалкие лохмотья. Обессиленная, она опустилась на землю перед домом одного добросердечного булочника. Он раскрыл перед нею двери, и промокшая с ног до головы, кашляющая старушка расположилась в кухне у огня, поставив рядом с собою свою ношу. Я говорил уже, что эта ноша была нелегкой, — большая корзина, в которой лежал новорожденный младенец. Увы, этим младенцем был я!
Брат Дубрава с сомнением поглядел на старейшину. Тот приложил к себе детскую рубашечку, немного покрасовался, затем вздохнул и убрал ее в сундук.
— Бедная нищенка кашляла все сильнее. Ни согретое вино, ни теплое одеяло — ничто уже не могло ее спасти. И пока я, невинное дитя, вкушал молоко из бутылочки, бедняжка, умирая, рассказывала окружающим то немногое, что знала.
Чахоточная старушка шла накануне утром через лес и вдруг услышала стоны. Поспешив туда, она увидела молодую женщину с ребенком на руках, совершенно больную и обессилевшую.
— Я графиня фон Цоссен, — сказала она. — А этот несчастный малютка — мое дитя от законного брака с графом фон Цоссен. Жестокий негодяй, он довел меня до чахотки своей ревностью. Я бежала из дома, поскольку он грозился убить малютку. Но увы! Слишком поздно… Я умираю. Позаботься о нем. Пусть он знает, что несчастная мать любила его…
С этими словами графиня скончалась, а старая нищенка положила младенца в корзину и поспешила в город. Рассказав об этом, бедная старушка умерла.
Добрый булочник вырастил меня, как собственного сына. Кружевную рубашечку — все, что досталось мне из графского наследства, — я всегда носил у сердца.
Однажды, когда мне было лет пять, я играл на улице с другими детьми, и вдруг послышался ЗОВ… такой прекрасный и неодолимый, что я, бросив все, пошел ему навстречу. Многие другие дети также бежали, влекомые этим зовом. Мы покинули наш родной город и… Я плохо помню, как мы оказались здесь. Птицы и звери помогали нам добывать пропитание. Мы целыми днями играли, и не было взрослых, чтобы докучать нам советами или поручениями. — Старейшина вздохнул. — Все это в далеком прошлом. Жизнь клонится к закату. Мы сами теперь старики. А старикам нужен дом, теплая печь… Вот так и появились здесь все эти дома. Но когда я вспоминаю свое детство и юность, то никогда не жалею, что пошел на тот зов.
— Хищные птицы — это герб вашего рода? — спросил брат Дубрава.
