— Губинец, — согласился брат Дубрава. — А кто это «оно», которое плакало?
— Секрет, — сказала Кадаушка.
— Кстати, — заявила Марион, — у нас тоже есть с собой один секрет.
— Ну и что? — спросила Кадаушка.
— А то, что если ты покажешь свой секрет, мы покажем свой.
— Может быть, твой секрет ничего не стоит!
— Может быть, твой тоже!
— Ну нет, — сказала Кадаушка, — мой секрет что надо. Гугуница вон видел. Скажи им!
Гугуница кивнул.
— Наш секретик тоже прелесть, — заверила Марион. — Жалеть не будешь.
— Погладить дашь? — спросила Кадаушка.
Марион кивнула. По лицу Гловача расползлась при этом ехиднейшая ухмылка.
«Секрет» Кадаушки помещался в бараке, где она занимала койку, отгороженную, как и прочие, ветхой пыльной занавеской и фанерными перегородками.
На перегородке висели платья Кадаушки и выгоревший раскрашенный портретик, в котором не без труда можно было узнать Изолу — Упрямую Фею. На полу лежала стопка книг. Жесткая кровать, забранная солдатским одеялом с венком из засохших листьев в изголовье составляла единственный предмет мебели.
— Садитесь, — махнула рукой Кадаушка и первая плюхнулась на кровать. Удивительным образом все гости сумели разместиться на этом аскетическом ложе. Только Гловач предпочел сидеть на полу, скрестив ноги, да граф Мирко остался стоять, притиснутый к вороху платьев, свисающих с перегородки, как плющ.
— Ну надо же, — заметил Людвиг, — ты работаешь среди драгоценностей, а живешь…
— Ну? И как я живу? — взъелась Кадаушка.
Людвигу сразу стало неловко.
— Небогато, — пришла ему на помощь Марион.
— А зачем мне богатство? — пожала плечами Кадаушка. — Мне жить интересно и весело, а это подороже всяких сапфиров!
Тут из-под кровати донесся тихий, но отчетливый звук — долгий, с раздирающими сердце всхлипами. Гости замерли в безотчетном страхе. Кадаушка, гибко перегнувшись, заглянула под кровать.
— Выходи, — ласково позвала она. — Выходи, компанчик мой. Тебя здесь никто не обидит.
Повисла тишина. Кадаушка, болтая косичками, еле слышно нашептывала кому-то, а этот кто-то шелестел и вздыхал. Наконец девушка выпрямилась и торжествующе оглядела остальных.
— Выходит! — объявила она.
Из-под кровати медленно выбралось исхудавшее серое существо. Оно ползло на четвереньках, с усилием выволакивая тонкие трясущиеся ноги. Потом упало, тяжело переводя дух. Марион с ужасом увидела сквозь полупрозрачное тело крашеный пол и краешек пестрого плетеного коврика.
— Тень! — выдохнула она.
Тень села на полу и обратила к собравшимся лицо. Все его черты как бы расплывались, не имели ясности контуров. Они напоминали не вполне застывшее желе.
Тень обозначала мужчину лет сорока, может быть — пятидесяти, одетого в лохмотья когда-то многоцветного камзола. Оторванные галуны лохмотьями болтались на обшлагах, один рукав висел на нитке. Батист рубашки истончал и сделался серым от многолетней грязи. На ногах кое-как еще держались башмаки с бантами.
Тень барахталась на полу и тихо хныкала.
Гиацинта зажала ладонями уши. Кадаушка глядела победоносно: она гордилась своей находкой. Гугуница норовил заснуть, но на кровати было тесно, и он никак не находил, где пристроить голову. Брат Дубрава несколько минут смотрел на тень, полуоткрыв рот, а затем вдруг позеленел, закатил глаза и начал грузно оседать. Он упал бы на пол, если бы пан Борживой не послужил тому естественной преградой, а Мэгг Морриган не нахлопала бы его ладонями по щекам.
От тени волнами наползала тоска. Она была очень могущественной, эта тоска, в ней охотно тонула душа, и жизнь начинала казаться опасным и бессмысленным занятием. Мир как бы подвис над бездной, держась на тонкой ниточке. Пугающая вечность была повсюду. И повсюду надвигалось сожаление по каким-то неясным вещам.
— Морок, — прошептал Гловач и взял несколько бессвязных аккордов на лютне.
Заслышав музыку, тень заскреблась на полу, засучила ногами и хрипло, длинно застонала. Лютня умолкла.
Ни Кадаушку, ни Гугуницу, похоже, тоской не задевало. Напротив, колобашки относились к тени с деловитым состраданием.
Напротив, колобашки относились к тени с деловитым состраданием.
Людвиг покинул безмолвно трясущую головою Гиацинту и опустился перед тенью на корточки. Закусив губу, стал рассматривать ускользающее лицо — оно вдруг показалось ему знакомым.
С тенью тоже что-то происходило. Завидев Людвига, она сперва замерла, съежившись, а потом принялась корчиться и закрывать лицо руками. Но сквозь ладони все равно просвечивали глаза, толстый нос и бледные губы.
— Я тебя знаю, — сказал тени Людвиг.
— Знаю… — глухо отозвалась тень.
— Он повторяет все слова, — объяснила Кадаушка, видимо, хорошо изучившая повадки своего питомца. — Смотрите! — И громко произнесла: — Планы по добыче — с опережением! Добытчик! Береги чистоту своей шахты!
— …с опережением… — прошептала тень. — …шахты…
— Смотри на меня! — прикрикнул Людвиг.
Тень послушно уставилась на него, не отнимая рук от лица.
— Я герцог Айзенвинтер. Узнал меня? — допытывался Людвиг.
— Узнал… меня… — бормотнула тень.
— Не «меня», а «вас, ваше сиятельство»! — сказал Людвиг. — Не прикидывайся тут губинцом.
— …губинцом…
— Ну, давай: «вас, ваше сиятельство»!
— …сиятельство, — послушно сказала тень.
— Ты — Иоганн Шмутце, — внушительно произнес Людвиг. — Королевский повар. Так? Повтори!
— …повтори…
— Иоганн Шмутце!
— Шмут…це… — пролепетала тень и вдруг воюще зарыдала.
— Слыхал? — крикнула Кадаушка. — Вот так он и плакал в забое. Что же я должна была бросить его там? Засыпали бы — и всех дел. Вспоминай потом.
— Может быть, он и хотел умереть, — сказала Гиацинта.
— Так вот в кого они на самом деле превратились, — шептала Марион. — Вот кем они стали…
Слезы текли по ее щекам.
Граф Мирко, борясь с тошнотой, зарылся в платья и притаился, как мышь. Чувства страха или тоски были для него совершенно внове. Он даже не подозревал, что совершенно здоровому человеку может ни с того ни с сего сделаться так скверно.
— Держать у себя это существо в качестве домашнего любимца довольно неосмотрительно, — заметил Штранден с деланным спокойствием.
— А куда я его дену, по-вашему? — тотчас окрысилась Кадаушка. — Его больше никто не берет.
— А начальство с докладными лезет, — добавил Гугуница, зевая. — Этот бедолага им, видите ли, трудности создает. Я-то знаю, чего они на самом деле добиваются. У них на лице написано, особенно у Кавардана. Сперва они его изымут — якобы для выяснения, а потом потихоньку спустят в отвалы.
— За что? — спросила Марион. — Это несправедливо!
— Вот именно! — подхватила Кадаушка. — Что он им сделал, такой несчастненький? Он же мухи не обидит! И на доброту отзывчивый.
Я его молоком кормить пыталась, он, правда, кушать еще не может — слабенький… Но смотрит так преданно!
— За что? — протянул Гугуница. — Объясняю просто и доходчиво. Этот рыдалец, — он кивнул на тень, — тут как живой упрек. Мол, что же вы творите, добытчики?! Огнедум-то страшными делами ворочает. Будто мы не в курсе! Слушок такой и раньше шел. А теперь — вот, полное и стопроцентное доказательство. И чем он его так, хотелось бы знать? Ядом или радиоактивно?
— А еще бывает промывание ума, — быстро вставила Кадаушка.
Не обращая на нее внимания, бригадир с горечью продолжал:
