Всем остальным затея пришлась по душе. Даже пан Борживой нацедил полкружки, а потом как углядел в росинке неведомо как отразившееся там узкое лицо в обрамлении золотых перьев, так и плюхнулся на землю.
— Фея-то не соврала… — прошептал он подбежавшему Гловачу. — Там отражается…
— Кто? — встревожился Гловач и сунул длинный нос в панскую кружку.
Борживой ревниво отодвинул кружку в сторону.
— Ты глаз-то шустрый не запускай! Она там отражается, понял? ОНА!
— Кто? — Гловач беспокойно поглядел на своего пана.
— Жар-Птица! — выдохнул Борживой жарко.
Гловач с облегчением перевел дыхание.
— Вот оно что! Мне тоже одна девчоночка привиделась в росе… Не судьба.
Пока шла суета со сбором росы, Упрямая Фея Изола переходила от росинки к росинке, заглядывая в каждую и спрашивая о Людвиге.
Когда взошло солнце, Марион подступилась к ней.
— Как вы думаете, получится? — спросила девочка. — Кстати, если не получится, то все будет плохо.
— Попробовать не мешает, — отозвалась фея. — Выливайте росу вот сюда. — Она указала на траву перед собой.
— Лейте аккуратно, — беспокоилась Гиацинта. — Не расплескивайте по сторонам. В таком деле небрежность недопустима.
Тряпичный Людвиг сидел на руках у Изолы и время от времени бросал на Марион растерянные взгляды.
— Можно, я попрощаюсь с ним? — попросила девочка.
— Можно, я попрощаюсь с ним? — попросила девочка. Она поцеловала Людвига в тряпичный нос и шепнула: — Не бойся, Людвиг. Ты все равно останешься моим самым лучшим другом, если захочешь.
Гиацинта следила за ней ревниво.
— Пора начинать! — сказала дочь Кровавого Барона. — Видишь, госпожа Изола ждет.
Марион вздохнула и отошла в сторону.
Вылитая на траву роса не растеклась и не ушла в землю. Она собиралась все более и более крупными каплями, капли сливались между собой, постепенно принимая форму человеческого тела. Прозрачный силуэт у ног феи начал темнеть, наполняться красками. Медленно проступили лицо, руки… Спустя недолгое время в прозрачном коконе воды уже лежал и крепко спал молодец лет тридцати, круглолицый, черноусый, крепкого сложения, но с аристократически маленькими руками и ногами.
— Ах, Людвиг! — вздохнула фея. — Из всех кавалеров при дворе Ольгерда ты был самый веселый…
Тряпичный зверек смотрел на тело молодого человека с ужасом.
— Похож? — спросила его фея. — Ну как, я ничего не забыла?
Зверек сипло пискнул и замолчал. Его голова мертво обвисла, из глаз навсегда ушла жизнь.
Спящий молодой человек шевельнулся, жалобно застонал и попытался сесть. С него потекла вода.
— Ожил!.. — ахнула Марион.
— Послушайте, это же неприлично! — запротестовал Штранден. — Тут, в конце концов, дамы, а он совершенно голый!
— А вы все разденьтесь! — закричала фея. — Пусть все будут голые! Равенство так равенство!
— Я протестую! — крикнул Гловач, а Гиацинта захохотала и смело сорвала с себя рубашку. Затем подскочила к Гловачу и принялась теребить завязки на его штанах. Он слабо отбивался.
— Против чего ты протестуешь, музыкант? — хохоча, допытывалась дочь Кровавого Барона. — Ух, какой верткий!
— Против голого Канделы, — пробормотал Гловач. И сдался: — Пусти, я сам…
И то ли затмение на всех нашло, то ли наоборот просветление, но спустя короткое время все, кроме Канделы, совершенно голые, задыхаясь от смеха, скакали в бешеном хороводе вокруг безжизненной тряпичной игрушки.
Наконец хоровод распался. Каждый потянулся за своей одеждой. Гиацинта обнаружила свое прежнее платье с меховой оторочкой, а Людвиг, ни слова не говоря, забрал ее штаны и рубаху.
Марион подобрала игрушку, повертела ее.
— Мне будет не хватать тебя, Людвиг, — сказала она тряпичному уродцу.
Новый Людвиг, неуверенно переставляя ноги, приблизился к Марион и опустился перед ней на колени.
— Но ведь я никуда не исчез! Я здесь! Я всегда к вашим услугам, ваше высочество…
Марион судорожно вздохнула:
— Все это уже не то… — Она слегка оттолкнула его от себя. — Иди, Людвиг, познакомься с ней… Она давно ждет тебя.
Людвиг нерешительно направился к Гиацинте, а Марион затолкала тряпичную игрушку к себе в торбочку.
Все утро Людвиг провел в обществе Гиацинты, не расставаясь с ней ни на мгновение. Она учила его ходить, держа за обе руки. Людвиг то и дело оступался, и тогда Гиацинта подхватывала его в объятия, и оба негромко, радостно смеялись.
Давно уже у Марион не было такого плохого настроения. Она чувствовала себя одинокой, покинутой. Впервые за много лет Людвиг оставил ее, и она знала, что теперь он больше не вернется. Забавный тряпичный уродец был мертв. Марион даже смотреть на него не хотела.
Из мрачной задумчивости ее вывел голос Зимородка:
— Иди-ка сюда, Марион. Госпожа Изола рассказывает что-то важное. Тебе полезно будет послушать.
— А кому я теперь нужна? — проворчала Марион.
Зимородок искренне удивился:
— Вот тебе на! Как это — кому? А нам? А королю Ольгерду? Идем, хватит кукситься.
Марион нехотя пошла с ним.
На поляне вокруг феи собрались почти все. Не хватало только Людвига и Гиацинты. Изола сидела в центре. Ее платье было усеяно опавшими листьями. Гловач стоял за ее спиной, слегка изогнувшись в полупоклоне, и почтительно наигрывал на лютне. Фея, то и дело бросая на музыканта благосклонные взгляды, пела.
Не сводя с нее глаз, философ нашел руку Мэгг Морриган и осторожно сжал ее. Мэгг Морриган как будто не заметила этого, но что, в таком случае, означала таинственная улыбка на ее лице?
Марион подумала: «Ну что я, в самом деле, так раскисла? Разве Людвиг умер? Подумаешь, беда: лучший друг женится! Через это все прошли, у кого есть лучший друг. И он теперь счастлив. Просто он перестал быть моим. Что с того! Я и сама собираюсь замуж за короля».
Брат Дубрава лежал на земле, широко раскинув руки и полузакрыв глаза.
Изола и Гловач завершили песню изящной руладой. Затем фея рассмеялась и, обернувшись в сторону густой чащи, махнула рукой двум или трем деревьям, как своим добрым знакомым. Стволы слегка расступились и изогнулись, образовав затейливую рамку. В этой рамке появилась отрадная для глаза картина: живописный пенек, обсиженный грибами на тоненьких ножках; на пеньке — счастливый Людвиг, немного смущенный, но уже вполне румяный и вислоусый, а на коленях у него — девица Гиацинта. У дочери Кровавого Барона был несколько отсутствующий вид, будто все это происходило совсем не с ней. И тут Людвиг взял ее лицо в ладони и поцеловал ее десять или пятнадцать раз.
Пан Борживой слегка приподнялся и гаркнул:
— Слава!
— Слава! — подхватили Гловач и Марион.
Людвиг покрепче ухватил Гиацинту и огляделся, ища, откуда доносятся голоса. Но тут деревья выпрямились и сомкнулись, и картина исчезла.
Фея вздохнула:
— Раньше Смарагдовый лес был настоящим прибежищем для влюбленных и фей… А теперь все это редкость.
— Неужели во всем королевстве остались одни только тени да нежить? — спросил Зимородок.
— Нет, почему же, — возразила фея. — В верховьях Синей реки находится Захудалое графство. Там, в горах, до сих пор живут потомки Драгомира Могучего. Того самого короля, дяди Ольгерда, что женился на пастушке… Крепкая порода! Огнедум ничего не смог с ними поделать. Но они не заглядывают в мой Смарагдовый лес. Они водят дружбу с рудознатными колобашками, а нас, фей, считают легкомысленными. Впрочем, я к ним не захаживала и как там сейчас — не знаю.
