Некоторое время все молчали, переживая услышанное.
Потом Марион сказала:
— Подумаешь, русалка! Одна девочка тоже была сиротой и жила с теткой. Вот как-то раз тетка и говорит с досады: «Чтоб тебя, дармоедку, кикимора придушила!» Ну, девочка сделала всю работу по дому и легла спать. А спала она всегда под старой шваброй. И вот ночью слышит она, как кто-то подкрадывается к ее постели, садится ей на грудь и давит… давит… Открывает она глаза — а там и нет никого. Девочка всю ночь боялась и не спала, а днем только и думала, как бы ей поймать кикимору…
Рассказывая, Марион краем глаза видела, как из леса вышла еще одна незнакомая девочка и подсела к костру.
Марион не придала этому большого значения.
— Бедная сиротка утащила немного кудели и вечером положила кудель и гребешок возле старой швабры. Сама же легла и притворилась спящей. Ну вот. В полночь слышит девочка осторожные шаги… А кикимора как видит кудель, так непременно начинает ее чесать. Это все кикиморы такие. У них такая природа. И вот кто-то невидимый вцепился в кудель и гребень и давай все чесать и путать. Тут девочка вскочила и огрела кикимору шваброй! Кикимора как завизжит! От этого визга все лицо у девочки навсегда почернело.
— А кикимора? — спросила жующая девочка.
— Кикимора навсегда убежала, — ответила Марион.
— У нас тоже был случай… — заговорила хорошенькая девочка в чепчике с пятнами от ягод.
Марион подняла глаза и теперь ясно увидела, что к костру направляется еще одна девочка. Она ничем не отличалась бы от остальных, если бы не черное лицо. Марион похолодела. Она перевела взгляд на новую соседку и увидела, что у той на шее отчетливые следы пальцев.
— …И когда пастух подошел к ней, она увидела волчий клык, торчащий у него изо рта, — продолжала между тем рассказчица. — Девочка бросилась бежать, но было уже поздно. Пастух настиг ее и вонзил зубы ей в шею. После этого случая та девочка тоже навсегда стала оборотнем…
— А вот еще, — заговорила девочка с черным лицом. — Одна девочка спустилсь в погреб, а там из земляного пола росла красная рука…
Ее перебила девочка в чепчике:
— Ой, девочки, я знаю случай…
Марион заметила девочку с волчьими клыками, которая устроилась возле жующей девочки и принялась угощаться картошкой. А вокруг говорили и говорили, перебивая друг друга и торопясь рассказать свой заветный случай.
— …Тогда красная рука ей говорит: «Подойди поближе, девочка, и дай мне напиться». Девочка дала ей напиться, и красная рука стала огромная-преогромная…
— …Тогда эта девочка выглянула в окно и увидела, что по улице идет черный гробик, а на гробике сидит красная жаба…
— …А из пожара выскочила черная кошка, а к хвосту у нее был привязан слоновый бивень…
Девочка с непомерно раздутой правой рукой кроваво-красного цвета, застенчиво улыбаясь, протискивалась к костру, а следом уже спешили девочка, несущая свои глазки в кулачке, девочка с конфетой в горле, девочка на деревянной ноге, посиневшая девочка с перекрученным полотенцем на шее, девочка с собачьим носом, девочка с бородой, девочка, завернутая в черную простыню. А дальше, насколько видел глаз, в лесу кишели девочки, число их росло и умножалось с каждой минутой…
Туман поглотил брата Дубраву. Несколько секунд он стоял неподвижно и вслушивался. Потом сел и задумался. Он не понял, что произошло. Чувствовал только, что поблизости кто-то есть. Кто-то незнакомый. И этот незнакомец пристально за ним наблюдает.
Дубрава не спешил и не беспокоился. И не ошибся. Невидимке надоело прятаться в тумане, и вскоре он предстал перед братом Дубравой.
Это был человек средних лет, расплывшийся, с обрюзгшим лицом, преждевременно оплешивевший, одетый в нечистые лохмотья. Одежда его представляла подобие хламиды брата Дубравы. Он был бос и совершенно явно очень давно не мылся.
— Ну и ну, кого это мы тут повстречали? — вскричал он, нарочито широко разевая рот. — Блаженненький братец Дубрава! Травушка-Дубравушка, бедовая головушка! Ах, какие мы строгие.
— Ну и ну, кого это мы тут повстречали? — вскричал он, нарочито широко разевая рот. — Блаженненький братец Дубрава! Травушка-Дубравушка, бедовая головушка! Ах, какие мы строгие. Ух, какие мы трезвые да непьющие! Ты что, один в этот лес сунулся? А где твои друзья-соратники?
— Один, — спокойно сказал брат Дубрава и пристально поглядел на незнакомца.
Тот даже взвизгнул:
— Один?! Без своры недоумков? Так-таки и один?
И неожиданно пустился перед братом Дубравой в пляс, немелодично-ухарски выкрикивая:
Хорошо тому живется,
У кого одна нога!
Сапогов немного надо,
И порточина одна!
— Ну, а куда они все-таки подевались?
— Не знаю, — сказал брат Дубрава.
Незнакомец поскреб небритый подбородок, поглядел на свои грязные ногти и заявил:
— А ведь ты, брат, и сам не ведаешь, куда идешь. Ты ведь свой город ищешь? — И торжествующе вскрикнул: — Что, угадал? Город? А тебе никто не рассказывал, что нет его, этого города? Не существует!
Брат Дубрава молчал, рассматривая незнакомца. Было в нем что-то странное, что тревожило брата Дубраву. Обычно брат Дубрава видел людей такими, какими они были на самом деле. А этого кривляющегося человека он разглядеть не мог.
Зато незнакомец, похоже, видел брата Дубраву насквозь.
— Что ты ежишься? — крикнул он. — Ну вот что ты ежишься? Эк тебя заколдобило! Гадаешь, небось, кто я такой и откуда все про тебя знаю? Ну так вот: я — это ты! Ты — потерявший своих людей, ты — предавший тех, кто тебе поверил! Ты — так и не нашедший свой город! Ты — старый, опустившийся побирушка, паясничающий заради милостыни! Вот кто я такой! Понял?
— Кто ты такой, я понял, — спокойно ответил Дубрава. — Одно мне непонятно: при чем здесь я?
Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть какой-то предмет, лежащий на тропинке. Брат Дубрава мог поклясться, что прежде этого предмета здесь не было. Это оказалось тонкая шелковая веревка. Оба ее конца терялись в тумане. Брат Дубрава схватил ее обеими руками и сильно дернул.
Он и сам не знал, почему так поступил. Но в тот самый миг, когда веревка оказалась у него в руках, его наполнила огромная пьянящая радость.
И тут туман рухнул, как сорванная с окна штора. Неприятный незнакомец внезапно зашатался, сделался плоским и совершенно неживым, как вырезанная из бумаги фигурка. Затем он нелепо вскинул картонные руки и повалился на землю.
Брат Дубрава выпрямился и огляделся по сторонам. Все его спутники были здесь, целые и невредимые.
Безумный хоровод Мэгг Морриган превратился в нитку бус, которую лесная маркитантка без труда разорвала. Меткие стрелки Джон Осенняя Грива, Ганс Прищуренный Глаз, Фома Хрюкающий и Коляба Кривой Палец вдруг превратились в мишени, а герольды и служители, на глазах утрачивающие объем и тоже становящиеся плоскими, потащили их прочь в архивы для потомства. Многострадальный Страхинь пал на собственный щит и после ослепительной вспышки исчез. Сияющие гусли превратились в гнилушку и рассыпались под пальцами Гловача. Многообразные страхолюдные девочки быстро уменьшились в размерах и, пища на ходу тоненькими голосками, скрылись в траве.
Густав Эдельштейн внезапно изменился в лице и с непонятным визгом распахнул на себе профессорскую мантию. Под мантией он оказался женщиной.
Сам Эдельштейн был потрясен не менее своего оппонента.
— Клянусь Наукой, я не знал! — вскричал, рыдая, почтенный профессор, после чего, сбросив мантию и шапочку, пустился наутек.
