Кандела еще раз подскочил, сильно стукнулся головой и затих.
Людвиг заснул последним. Ему снилось, что он очутился в незнакомом лесу. Чужое солнце лениво проникало длинными влажными лучами сквозь мясистую зелень листвы, окрашивая ее жирными золотыми пятнами. С луком в руке Людвиг осторожно пробирался сквозь заросли сочных трав, смыкающихся у него над головой. Справа и слева от него переговаривались, посылая сигналы рожков, другие охотники. А где-то неподалеку затаилась прекрасная и смертоносная дичь — саблезубая орхидея.
Проснувшись, Марион, к своему удивлению, поняла, что отдохнула. И не успела она хорошенько стряхнуть сон, как тревожное и веселое ожидание праздника охватило ее. Такими бывали — особенно до появления на свет младшей сестры Лотты — пробуждения в день Весеннего Пирожка.
А Гиацинта, открыв глаза, сразу вспомнила, как отец подарил ей книгу с картинками «Времена года». Он давно обещал ей эту книгу — и вот в один прекрасный вечер сказал: «Завтра утром ее привезут». И книгу действительно привезли в тот день какие-то купцы, они все время кланялись и очень быстро исчезли. Книга оказалась ужасно тяжелой — девочке думалось, что от картинок.
Людвигу, пока он плавал по зыбким волнам между сном и явью, представилось утро его рыцарского посвящения. В углу поблескивал новенький доспех, в изголовье стоял строгий меч, и солнце сверкало на нем, проникнув в узкую щель между ставнями. А по всей комнате были разложены белая рубаха с кружевами, и изящные штаны в бантах, и колет, расшитый золотом и жемчужинами (символом невинности), и шлем с гигантским плюмажем… И все эти прекрасные вещи говорили Людвигу фон Айзенвинтеру: «Видишь нас? Мы твои!»
Штранден в утренней полудреме чувствовал себя молодым, переполненным совершенно новыми, удивительными идеями, которые восхитят и изменят человечество.
Мэгг Морриган также навестило давнее воспоминание — о том, как братья впервые взяли ее с собой на рыбалку. Она собиралась не спать всю ночь и караулить — чтобы не обманули, не вздумали потихоньку уйти без нее. Младший из братьев накануне ворчал что-то насчет «назойливых девчонок». Но все-таки она не выдержала — заснула. Еще до рассвета, в зябком полумраке, ее растолкали, и она сразу погрузилась в восхитительное приключение: лодка в тумане, скрип уключин, неспешный восход солнца…
— Город близко, — сказал брат Дубрава. Он сел, потер лицо ладонью и улыбнулся растерянно. — Мы почти у самой цели!
— Конечно, близко, — отозвался Зимородок мрачным голосом.
— Мы почти у самой цели!
— Конечно, близко, — отозвался Зимородок мрачным голосом. Оказалось, что он уже давно не спит. — Нам осталось только выйти наверх и передушить всех огнедумовых головорезов. Я как раз работаю над осмыслением этой проблемы, коллега.
Брат Дубрава покачал головой:
— Я о Городе — о нашем Городе, куда мы шли. Уже скоро. Разве ты не чувствуешь?
Ему никто не ответил, только Мэгг Морриган взглянула с потаенной улыбкой, но она тотчас занялась приготовлением завтрака. Проснулся Лучка. Он задерживаться не стал. Сказал: «Благодарю за труд, добытчики» и почти сразу же ушел — торопился на завтрак в столовую, к которой был приписан.
— Лучка-то скоро будет дома, — вздохнула Марион. Праздничное настроение потихоньку стало улетучиваться. Уж этот Зимородок! Умеет ввернуть неприятное слово.
Пан Борживой заворочался, потом сел.
— Ух! — молвил он. — Чую, быть сегодня сече!
И толкнул в бок Гловача.
Музыкант страдальчески сморщился во сне, вытянул губы трубочкой и пискляво застонал.
— Вставай! — рявкнул пан Борживой. — Опять всякую дрянь во сне видишь?
Гловач чуть приоткрыл веки. В мутном глазе плескалась паника.
— Лютня! — шепнул он немеющими губами.
— Вот твоя лютня! — сказал Борживой и вложил инструмент ему в руку.
Гловач прижался щекой к деке. Задышал успокаиваясь.
— Мне снилось, что ее съели, — объяснил он. — Что этот Огнедум нафаршировал ее какими-то липкими фруктами, облил жирным соусом — и жрет…
— Это к удаче при игре в карты, — сказал Штранден. — Ты играешь в карты, Гловач?
— Да ну вас всех, — обиделся Гловач.
— Завтрак готов, — объявила Мэгг Морриган.
— Добрая весть, коли говорят: «Пора есть!» — изрек пан Борживой. — А где Мирко?
Сын Драгомира VIII спал, как подобает юному богатырю, — беспробудно и безмятежно, однако при известии о завтраке сразу же вскочил.
— Я вот что думаю, — начал Зимородок. — Раз уж нам лезть к Огнедуму в лапы, то надо хотя бы заранее приглядеться, что там да как. В каком состоянии находятся горожане. Может, они уже все давно огнедумовцы и вовсе не желают, чтобы мы их спасали. Может, им и с Огнедумом неплохо живется.
— В подобных делах мнения черни никто не спрашивает, — заметил Борживой.
— Да я не о мнении, — отмахнулся Зимородок. — Я к тому, что лучше бы выяснить, стоит ли нам вообще рассчитывать на поддержку.
— Не стоит, — сказал брат Дубрава. — Видел Шмутце? Они там все еле ноги таскают.
— Зимородок прав, — неожиданно вмешался граф Мирко. — По уму стоило бы сперва разведать… Я так думаю, что надо мне сходить.
— Почему именно тебе? — спросил Людвиг. — Я местный уроженец, придворный, мне и город знаком, и королевский замок…
— А предсказание? — пылко возразил юный Драгомир. — Вот случится с тобой беда — и все, распался хоровод.
— Вот случится с тобой беда — и все, распался хоровод.
— Ты же меня и заменишь, — сказал Людвиг. — В предсказании не говорится, что, мол, герцог фон Айзенвинтер и никто другой.
— Не ходи в город без нас, — сказал Гловач Людвигу. — Пусть идет Мирко.
— Почему? — Людвиг даже задрожал, а лицо его сильно покраснело. — Вы мне не верите? Не верите, что я сумею? Тряпичной куклой до сих пор считаете?
— Любезный мой герцог, — произнес пан Борживой и торжественно возложил ладонь себе на грудь, — клянусь вам рыцарской честью, что никто из нас и в мыслях не держит таких ужасных вещей.
— Людвиг, — повторил Гловач, — ты даже не представляешь себе, что такое вернуться в родной город через пару сотен лет…
Людвиг сдался. Точнее, надулся и прекратил спор. Гиацинта что-то тихонько ему втолковывала, он мрачно жевал и думал о своем.
Иной раз попадаешь в незнакомый город — как падаешь в объятия богатой, щедрой, чуть подвыпившей хозяйки праздника. Кричит, целуя в лоб ошеломленного гостя: «Ах, какой хорошенький пришел! Налейте ему кто-нибудь вина да положите закусок, какие остались!» И вот уже он ест, пьет и в хозяйку влюблен.
Другой город посматривает холодно. Руку при встрече подаст, но тотчас и отдернет ее. Бровь при этом взведена, во взгляде явственное: «Ну-с, что тут за гусь?»
Случаются города простые и душевные, как грузчики субботним вечером; встречаются и совсем дряньские города-оборвыши, скучные и грязные, где человеку вовсе делать нечего.
А бывшая столица Ольгерда была как старинная кружевная шаль из тончайших, пожелтевших ниток. Такая шаль с виду хрупка, словно вырезана из слоновой кости, а прикоснешься — прильнет к руке и трепещет…
Мирко, закутанный в плащ, ссутуленный, волочащий при ходьбе ноги (долго обучался такой повадке, прежде чем решили, что можно безбоязненно отправить его на разведку — сойдет за тень) был смущен увиденным. Стройные башенки, балконы, забавные маленькие площади в окружении разноцветных домов — и почти у каждого на фасаде пряничный лев, или толстый мальчишка, или бородатый старик в обнимку с огромной птицей, или черепаха с винным кубком, а то и вовсе не пойми что. Все это обветшало, покрылось пылью и как будто дремало в зачарованном сне. При правлении Ольгерда люди были живыми, полнокровными, а дома — неживыми, каменными; но под властью Огнедума одушевленность размазалась между людьми и строениями, она слабенько подмаргивала из окон и с трудом сочилась из ветхой фигуры горожанина, бредущего привычной дорогой в лавку.
