Так я и жил в его мешке, таскался с ним по дорогам, претерпевая различные неудобства. То какая-нибудь безмозглая кукла сверху навалится и склочничает, что я ей под юбку, видите ли, заглядываю. То плюшевый барбос тяпнет, то деревянный капрал вздумает учить меня ходить строем… А я, между прочим, хромой. У меня одна культяпка больше другой. А мыши… Никогда раньше не боялся мышей. Теперь же они — мой постоянный кошмар. У нас был такой случай. В животе у слона вывелись мышата… эх.
Уж как я мечтал избавиться от хозяина! Бежать, правда, не пробовал. На таких лапках далеко не убежишь. А покупателей на меня, понятное дело, не находилось.
А покупателей на меня, понятное дело, не находилось. Да еще старик вечно заламывал непомерные цены…
Однажды вечером подступил я к Косорукому Кукольнику с разговором. Хозяин сидел у огня, окруженный толпою красивых кукол, которые наперебой ему льстили. Кое-как просочился я к нему, подергал за штанину. Он почему-то сжалился, взял меня на руки. Надо сказать, был я в то время очень плох: в груди полно воды, уже кашлять опилками начал… Он и пожалел — подвесил меня сушиться. Вот я ему и говорю:
— Для чего ты меня в такого урода вселил? Что же мне, — говорю, — до скончания века у тебя в мешке болтаться?
А он подумал-подумал, поморгал-поморгал…
— Ты, — говорит, — кто? Что-то я тебя, убогого, и не припомню. Неужто это я, болван косорукий, такое смастрячил? Ну и ну…
От огорчения я чуть в огонь не свалился. Вот, значит, как. Я уже сто с лишком лет жду решения своей участи, а заодно и судьбы королевства, а обо мне, значит, благополучно забыли!
— Ах ты, старый душегуб! — говорю. — Да знаешь ли ты, кто тут висит перед тобой, пришпиленный за уши к каминной решетке? Да я Людвиг фон Айзенвинтер, сенешаль его величества Ольгерда Первого Счастливого!
— А, да-да… Припоминаю. Приблудился ко мне как-то раз какой-то Доннерветтер… А это, значит, ты и есть? И чего же ты от меня хочешь?
— Подыщи ты мне какого-нибудь приличного хозяина! Если уж не суждено мне снова стать человеком, хочу, по крайней мере, окончить свои дни достойной игрушкой, другом и поверенным какого-нибудь человечка.
Тут Косорукий Кукольник перестал лыбиться и цыкнул на кукол:
— Пошли вон, дуры! Не видите — мужской разговор!
А мне, уважительно:
— Высоко, брат, хватил. Любимая игрушка у человека одна на всю жизнь. Дело ответственное. Справишься ли?
Я отмолчался. За годы сидения в мешке набрался кукольной мудрости.
— Ладно, — сказал старичок, — считай, что разжалобил. Уговорил. Заставил с собой считаться. Подсушу тебя, пришью тебе новые глаза и выставлю на продажу. Может, какой-нибудь любитель уродцев и соблазнится.
Повисел я еще на решетке, помолчал-подумал и, раз уж выдался такой вечер, задал вопрос, который не мог задать вот уже сотню лет:
— Скажи… что же случилось с королевством Ольгерда?
— Эвон о чем вспомнил! Туда уж и дорога заросла. Дома развалились, поля одичали, от жителей остались только тени. А в самом королевском замке засел кровопийца Огнедум и купается в тоске да страхе.
И поверите ли, хоть я и тряпичный, а от этих слов у меня мороз прошел по коже, совсем как у человека.
— Неужели для нас не осталось никакой надежды?
— Надежда одна. Что найдется какая-нибудь чистая душа, которая решится бросить все и отправится в королевство Пяти Рек.
Слушал я старика и не верил своим тряпичным ушам.
— И столько лет ты молчал! — вскричал я вне себя. — Ведь это, оказывается, так просто! Мы давным-давно могли всех спасти…
А он мне отвечает:
— Не так уж это и просто, как тебе кажется. Чистые души — большая редкость, особенно в наше время. А ведь нужно еще, чтобы она, эта чистая душа, узнала о существовании погибшего королевства! И даже этого недостаточно.
Бросить все и отправиться в опасный путь — на это тоже не всякий решится. У кого семья и дети, у кого свое ремесло… Так что, сам понимаешь, шансов немного.
— Подскажи хоть, среди каких людей искать эти самые «чистые души»?
Я рассчитывал на какую-нибудь определенность: дескать, ищи голубоглазую девушку, или что-нибудь в этом роде… Но Косорукий Кукольник и тут отказался мне помочь:
— Да пойми ты наконец, это может быть кто угодно! Мальчик, девочка, старик… Конечно, меньше вероятности, что это окажется бургомистр, торговец пирожками или преподаватель нравственности в воскресной школе. Но сбрасывать со счетов нельзя никого. Ищи!
Прошло еще почти сто лет прежде, чем мне повезло. Вот эта благородная девица не побоялась родительского гнева и оказала мне великую честь, избрав меня своей любимой игрушкой. Долгие вечера проводили мы с ней за беседою, и не найдется такого, о чем бы мы не переговорили. В один прекрасный день я рассказал ей о королевстве Пяти Рек, о короле Ольгерде и о том, как энвольтатор Огнедум с досады, что его никто не боится, погубил мою родину. Я верю, девица Марион — и есть та чистая душа, которой суждено спасти всех нас.
— Век живи — век учись, — пробормотал Зимородок. — Ну, положим, все, что ты здесь рассказал, — правда…
— Разумеется, правда, — сердито перебил Людвиг.
— В таком случае, скажи-ка на милость, каким образом вы собираетесь спасать погибшее королевство? Насколько я понял, этот ваш Огнедум — мужчина серьезный. Его одной чистотой да ясным взором не проймешь. Здесь нужно что-то более основательное.
— Насчет этого Косорукий Кукольник был крайне невнятен, — признался Людвиг. — Он, видимо, считает, что мы все решим на месте. Может, супостата вообще достаточно поленом огреть.
— Я как думаю? — встрял Зозуля. — Этот Огнедум — он как действует? Насылает тоску, нагоняет там страх. Ну а ежели ты — та самая чистая душа, то тебя этими штучками не возьмешь.
Марион попросила у Зозули иголку и нитку и, уложив Людвига к себе на колени, принялась пришивать ему глаз-пуговицу.
— Видишь, какая она? — обратился Людвиг к Зозуле. — Хозяйственная и заботливая. Такая с Огнедумом в два счета разделается. Самая подходящая жена будет для нашего короля.
Марион наклонила голову пониже и покраснела.
— Да-да, — не унимался Людвиг. — И мой старик с первой встречи начал называть ее «высочеством». А как ты думаешь, почему?
— Почему? — спросил Зимородок.
— Потому что, если невеста короля — значит, принцесса. А раз принцесса — значит, «высочество». Тут и раздумывать нечего.
Марион откусила нитку.
— Готово. Если мы хотим завтра идти дальше, то нужно немножко поспать…
Зозуля всполошился, принялся ворошить тряпье, разбросанное на печи. При этом он бормотал:
— Сейчас вот подушку перетряхну… Конечно, это не постель для ее высочества, но уж какая есть… Прошу, располагайтесь. Отдохните как следует.
— Обувку бы ей подыскать, — подал голос Зимородок.
Зозуля всплеснул руками.
— И в самом деле! Она ведь босиком, бедненькая, пришла.
Куда ты только глядел, болван долговязый! Не видел разве, что девушка босая? А если бы она уколола ногу?
— Ты ей сапожки подбери мягонькие, — невозмутимо сказал Зимородок. — Да смотри, чтоб по размеру подошли.
— Не учи ученого, — огрызнулся Зозуля. — Без тебя как-нибудь соображу. А вы, ваше высочество, полезайте на печь да и спите себе без печали.
Марион так и поступила.
Она заснула почти сразу и не слышала, как Зимородок расспрашивает Зозулю о дороге, как Людвиг описывает переправы через все пять рек, пересекающие королевство…
