— Мне дела нет до этой старухи, — презрительно отозвался Косорукий Кукольник. — И родственников у меня отродясь не было. Но вы бросили там их! — И непонятно каким образом в руках у него оказались деревянные лошадки, куклы и шарики с плавающими внутри рыбами. — Вы оставили их на произвол судьбы. Им предстояло мокнуть под дождем, терять краски, покрываться плесенью!
— Не понимаю сути ваших претензий, — произнес Кандела. — Это всего лишь игрушки.
— Ах ты, бедный дурак! — загремел в ответ Косорукий Кукольник. — Сразу видать, что у тебя никогда не было настоящих игрушек!
— Позвольте, я взрослый человек и налого… при чем тут игрушки? — забормотал Кандела, но Косорукий Кукольник даже не заметил этой слабой попытки оправдаться.
— Сразу видать, что у тебя никогда не было настоящих игрушек!
— Позвольте, я взрослый человек и налого… при чем тут игрушки? — забормотал Кандела, но Косорукий Кукольник даже не заметил этой слабой попытки оправдаться.
— Люди теперь пошли сплошь мелочь да гниль. И игрушки ваши такие же, как вы сами. Сделаны кое-как, сломаются — чинить неохота, проще выбросить и накупить новых. С этого и начинается… А настоящую игрушку берегут годами. Ее штопают и подклеивают, мастерят ей наряды, мечтают передать детям… Вот так должно быть!
— А вы, позвольте узнать, кто? — спросил Освальд фон Штранден.
— Это Косорукий Кукольник, — поспешно объяснила Марион. — Это он рассказал мне о Королевстве Пяти Рек.
— Я? — изумился Косорукий Кукольник. — Ничего подобного! Мне дела нет ни до людей, ни до королевств…
— Но разве не вы спасли Людвига? — защищалась Марион.
— Я сделал это вовсе не из любви к какому-то там Людвигу, — возразил Кукольник. — Я помогаю людям только для того, чтобы помочь куклам.
— Но разве люди — не более высокоорганизованная и достойная… — начал было Штранден. — Я хочу сказать, более высокая цель и…
— Кто-то должен думать и о куклах! — перебил философа Косорукий Кукольник. — Когда старую куклу выносят на свалку, кто-то должен направить туда ребенка из небогатой семьи, который подберет ее и будет любить! Когда старые игрушки перетаскивают на чердак, кто-то должен знать об этом, чтобы в свое время туда забрались любопытные дети и обрели для себя сокровища! Кто будет хранить кукол, попавших в беду? Я, Косорукий Кукольник!
— Вы напрасно так низко ставите людей, — снова заговорил Штранден.
Кукольник сверкнул из-под шляпы глазами.
— Отчего же! Я знавал одну герцогиню, ее звали Доротея Вюртембергская, — она очень много сделала для Маленького Безмолвного Племени. Лучшие мастера ее страны изготавливали крошечные кроватки, креслица и столики, шили одежду и обувь, лепили посуду. Куколки жили в красивых домиках. Герцогиня играла ими и позволяла своим подданным ими любоваться. Превосходная женщина! А впрочем, все вздор. Я бы выпил сейчас чаю с пряниками.
— Кстати, — несколько некстати сказал Зимородок, — вы из-за реки или за реку?
— Когда как.
— А мы за реку.
— А как вы собираетесь переправляться?
— Утро вечера мудренее, — ответил Зимородок.
Косорукий Кукольник ухмыльнулся и скоропалительно объявил, что собирается спать, после чего, не снимая шляпы, улегся у костра и мгновенно заснул.
Путники некоторое время смотрели на спящего, который обрушился на них, как стихийное бедствие.
— Странный он какой-то, — высказался пан Борживой.
— Мне кажется, я когда-то его встречала, — заметила девица Гиацинта.
Ее неожиданно поддержала Мэгг Морриган:
— Забавно! И мне так кажется.
— Да, это очень необычно, — согласился философ.
— А что такого? — возразил Кандела. — Небось, бродит со своими кукляшками по всему белу свету…
— Я думаю, — тихо заметил брат Дубрава, — что каждый из нас когда-то встречал его.
— Небось, бродит со своими кукляшками по всему белу свету…
— Я думаю, — тихо заметил брат Дубрава, — что каждый из нас когда-то встречал его.
— Только не я, — заявил Кандела.
— Ничего удивительного, — ядовито сказал Гловач.
— Тебя, Кандела, могила исправит, — добавил пан Борживой.
Заснули нескоро, разговаривали шепотом, боясь потревожить сон незнакомца.
Освальд фон Штранден проснулся на рассвете и отправился на берег — любоваться красотами. Виднейшие теоретики счастья утверждали, что вдумчивое и безмятежное созерцание видов природы есть один из важнейших компонентов счастья. Это открытие было сделано несколько веков назад и кочевало из одной диссертации в другую. Штранден стал первым в длинной череде исследователей, кому довелось проверить это на собственном опыте.
Перед рассветом ветер стих. Гладкая, как зеркало, вода отражала розоватое небо. Стволы сосен казались красными. В траве пестрели цветы. Эти поздние осенние цветы вызывали у философа странное умиление. Наклонившись, он понюхал один из цветков, бледно-голубой, источающий слабый аромат дыни.
Неожиданно Штранден чихнул. Потом еще раз. И еще. Радуясь, что находится в стороне от лагеря, он высморкался, но это не помогло. Философ весь обчихался, пока дошел до костра.
Большинство его спутников еще спали, поднялись только ранние пташки — Мэгг Морриган, Зимородок и Дубрава. Дубрава ушел созерцать, а Мэгг Морриган готовила «чайный» напиток из какого-то древесного гриба.
Штранден подумал, что ему станет легче, если он выпьет горячего, но и это не помогло. Он чихал с завидным постоянством и вскоре перебудил весь лагерь.
Проснулся и Косорукий Кукольник.
— Цветочки с утра пораньше нюхаем? — зашипел он.
— А что, нельзя? — огрызнулся Штранден в перерыве между чихами.
— Да на здоровье! — фыркнул Кукольник. — Сами же и виноваты. Теперь ждите, пока не прочихаетесь. Она к берегу и близко не подойдет.
— Почему? — спросила Марион.
— Боится, когда чихают, — объяснил Косорукий Кукольник.
— Кто «она»-то? — осведомился Зимородок.
— Большеухая Берта, — был ответ.
Штранден зажал себе нос и долго-долго не дышал. Затем оглушительно чихнул несколько раз подряд.
— Вы хоть считали их, милейший мыслитель? — с досадой спросил Кукольник.
— Кого? — не понял Штранден.
— Чихи!
— Зачем их считать?
— Чтобы знать, сколько осталось… Цветочек такой бледненький, голубенький, да?
Штранден скорбно кивнул.
— Четыреста шестьдесят два чиха, — объявил Косорукий Кукольник. — Ни чихом больше, ни чихом меньше. Об этом пишет известный исследователь природы Минимус Сидониус в своем философско-поэтическом трактате «Оборванные лепестки, или О растениях-раздражителях». Неужто не доводилось изучать?
Несчастный Штранден покачал головой.
— Ничего, ничего, — утешил его Кукольник. — Опыт — мать науки.
— А теория? — спросил Штранден, чихая.
— А теория? — спросил Штранден, чихая. — Теория науке кто?
— Отец! — твердо сказал Кукольник.
Тут у Штрандена пошла носом кровь, его поспешно уложили, подсунули под шею полено. Мэгг Морриган сказала, что сделает холодную примочку. Девица Гиацинта порывалась оторвать для этих целей подол своей рубахи, но у лесной маркитантки нашелся прозаический лоскуток.
Вскоре Штранден уже лежал с примочкой и чихал, чихал…
Наконец чих иссяк.
Понадобилось еще полчаса, чтобы Косорукий Кукольник в это поверил, а незадачливый философ — окончательно пришел в себя. Наконец все вышли на берег, по-прежнему недоумевая: кто такая Большеухая Берта.
