Кандела выглядел озадаченным.
— В каком смысле?
— В том смысле, что зимой цветы не растут, — ответил граф.
— А что растет? — в ужасе спросил Кандела.
— Сосульки! — выпалила Зора.
— Не морочь господину-малютке голову! — остановила ее мать. — Сосульки никто не ест.
— Ну, это кто как, — бойко начала Зора, но вовремя остановилась.
Кандела был потрясен:
— Ни одного цветка? А чем же питаться?
— А чем вы обычно питаетесь зимой? — Граф начал терять терпение.
— Это моя первая зима, — объяснил Кандела. — Я еще так юн и неопытен… Так нуждаюсь в друге и наставнике… Неужто не придет он, умудренный юноша, не согреет меня светом своих лучистых глаз?
— Я думаю, мед вполне заменит пыльцу, — предложила графиня.
— Мед! — возопил Кандела в восторге. — Прозрачный, наполненный солнцем, хранящий в себе тепло и ароматы лета!
— У меня вопрос, ваша светлость, — вмешался Гойко, — нам обязательно терпеть это существо?
— Да, — сказал граф.
— Есть такая бабочка, — вмешалась Зора, — она на чем вылупится, такого и цвета. И двух одинаковых не бывает. Я их ловила, а Мирко сказал, что их надо на булавку пришпилить и засушить. Он считает, что мне пора учиться.
Он считает, что мне пора учиться. Про цветы, про насекомых всяких. А я ловила целый день и поймала двух. Я их в кулаке принесла. А Мирко говорит: «На что они сдались, такие обтруханные?» Ну, они и ушли. Они без пыльцы летать не могут. А я у них случайно всю пыльцу стерла.
Кандела побледнел, как мел, и потерял сознание.
— Опять спит, — сказала Зора. — Какой смешной! Ты его пощекоти, папа. Ты ему животик пощекоти, он и проснется. А если не хочешь, давай я.
И пока граф с сомнением глядел на одутловатую физиономию крошечного создания, девочка подбежала к нему. Кандела тотчас очнулся и в ужасе воззрился на ребенка.
— О, пощади… — прошептал он. — Убийца!
Зора обиженно пожала плечами:
— Ну и подумаешь, не очень-то и хотелось…
Граф Драгомир перевел взгляд на Зимородка:
— Он что, всегда такой был?
— Поверьте, ваша светлость, — отвечал Зимородок, — было значительно хуже.
Граф только головой покачал:
— Ну ладно, пока накормим его медом, а там видно будет.
Однако накормить Канделу оказалось делом весьма непростым. Сперва он потребовал гречишного меда, потом липового. А когда липовый оказался недостаточно прозрачным, захотел цветочного. Принесли цветочный. Малютка-недомер нашел его удовлетворительным, но затем вдруг зарыдал и стал умолять, чтобы к его одинокой трапезе присовокупили «глоток изящного».
Некоторое время горцы недоумевали, затем принесли ему вышитое полотенце. Кандела нашел его узор примитивным, хотя и не лишенным варварского очарования. Старший сын графа — Мирко — привел свою лучшую собаку. Но та, лязгнув челюстями, смертельно напугала малютку. Кроме того, она порывалась слопать мед. Собаку увели. Мирко обозвал Канделу болваном, а Кандела в полуобморочном состоянии громко всхлипывал.
Зимородок отправился на поклон к Гловачу.
— Нет, нет и нет! — закричал Гловач.
— Да ты ведь еще не знаешь, о чем я хочу говорить, — пробовал было уломать его Зимородок.
— Прекраснейше знаю.
— Пойми, он изменился. Он жаждет прекрасного. Без этого не ест.
— Чем скорее он подохнет, тем лучше, — мрачно заявил Гловач.
— У графа есть какой-то план.
— Да-да, план. Знаю. А этот крылатый сволочонок — часть этого плана.
— Я знал, что ты со мной согласишься.
— Ничего я не согласился! — отбивался Гловач, но Зимородок уже схватил одной рукою лютню, другою — Гловача за локоть и потащил в пустынный зал, где подле большого блюда с медом в безнадежной истерике лежал необходимый для решающей битвы малютка-недомер.
— Что я, единственный музыкант в этом замке? — трепыхался Гловач.
— От песен здешних горцев он помрет вернее, чем от арбалетной стрелы, — объяснил Зимородок.
Гловач сдался. Гловач стал бледен. Гловач отобрал лютню у Зимородка, уселся на твердый стул с крошечным сиденьем и неудобной прямой спинкой и заиграл. При первых звуках музыки Кандела перестал всхлипывать. Судороги постепенно прекратились, и наконец малютка окреп настолько, что сумел даже приподнять голову.
— Кто здесь? — пролепетал он.
— Кто здесь? — пролепетал он. — Чей прелестнейший голос возвратил меня к жизни? Неужели это не сон, и сейчас я увижу его — прекрасного юношу с подругой-лютней, стройного, как… э… как называется то дивное дерево, которое стройное?
— Оно называется Гловач, — хмуро произнес музыкант, останавливаясь посреди песни.
— Гловач! О! Какое благородное имя! Играй же, умоляю тебя, иначе я вновь погружусь в пучины отчаяния, в бездны одиночества, в ледяные объятия смерти!
Гловач сыграл сарабанду. Потом для разнообразия павану. Малютка-недомер, прикрыв глаза, жадно слушал.
— Ты будешь есть? — сердито спросил Гловач. — Учти, я не намерен сидеть тут весь день и тренькать ради какого-то недомерка.
— Недомера, — поправил Кандела. — Не называй свое искусство «треньканьем», равно как и другими неподобающими прозваньями, о сияющий красотою юноша! Оно воскрешает меня, оно дает мне силы длить мое хрупкое существованье в этом грубом, полном насилия мире.
Гловач принялся исполнять вариации на тему «Венка из белых лилий». Зимородок со сдавленным стоном покинул пиршественный зал. Кандела вздохнул, открыл глаза и наконец принялся за обед…
Последнее полнолуние лета было посвящено самому любимому празднику Захудалого графства — Ундиновой ночи. Ни гибель королевства, ни превратности войны — ничто не отменило этой ночи, и вот, как встарь, все подданные Драгомира, от мала до велика, покинули замок, оставили скот и пастбища и отправились в верховья Синей реки.
Граф Драгомир пригласил и гостей принять участие. Те с радостью согласились.
Заслышав о приготовлениях, Вольфрам Кандела впал в страшное беспокойство. Он метался по отведенным ему покоям в верхнем этаже башни — то взлетал, трепеща крылышками, то мелко топотал ножками по столу и нервно обкусывал лепестки. Наконец он подлетел к окну графских апартаментов, забился о стекло и потребовал аудиенции.
Графа и графини в покоях не оказалось. Кандела застал только старшего из графских сыновей, Драгомира IX, более известного как Мирко. Это был загорелый и крепкий пятнадцатилетний юноша, с лихими уже усами, всегда готовый рассмеяться или вспылить. Мирко, облаченный в белые одежды с меховой опушкой рукавов, важно расхаживал перед большим зеркалом и время от времени ослепительно улыбался, всякий раз стараясь вложить в эту улыбку какое-нибудь новое чувство: насмешку, восхищение, недоумение и т.д. Появление в столь интимный момент малютки-недомера было явно некстати. Мирко покраснел и схватился за кинжал.
Впрочем, Канделу это нисколько не смутило.
— Прекрасный юноша! — молвил он, опускаясь на зеркало и слегка подрагивая крыльями. — О, это ошеломительное видение красоты и молодости, подобное живительному солнечному свету! К чему мне цветущие луга и травы, и нектар, и вид прелестниц-бабочек, если вдруг лишиться мне музыки и желаннейшего общества?
— Это ты к чему, насекомое, клонишь? — подозрительно осведомился Мирко. — Говори яснее, видишь — мне некогда!
— Куда уж яснее, — вздохнул Кандела и подлетел к самой щеке молодого графа, слегка овевая ее крыльями. — Я жажду побывать на празднике Ундиновой ночи.
