«Странно, — думала она, — мы так шумим… Неужели никто нас не слышит?»
Однако это было именно так.
По всей видимости, всего в нескольких шагах от того места, где попалась в ловушку Мэгг Морриган, стоял и безответно звал ее Освальд фон Штранден.
— Простите, коллега, — послышался любезный голос у него над ухом.
Философ отпрянул:
— Э? Кто здесь?
— Я не хотел доставлять вам неприятности, коллега, но мне показалось, будто вы меня окликнули…
— Да кто вы, тролль вас раздери, такой?!
Теперь незнакомец выступил из тумана, и Штранден мог хорошенько его разглядеть. Это был невысокий мужчина лет пятидесяти с пухлыми руками и гладким лицом, с которого не сходила приятная улыбка. Он был облачен в мантию профессора университета и, судя по обращению «коллега», должен был знать Штрандена по его профессорской деятельности. Но вот незадача — философ никак не мог его вспомнить.
— Мы, должно быть, встречались? — неуверенно спросил он.
Незнакомец просиял:
— Счастлив, что вы помните меня, коллега!
— Как раз не помню, — буркнул Освальд фон Штранден.
Это ничуть не смутило ученого мужа:
— Густав Эдельштейн, к вашим услугам! — Он подскочил к философу, чрезвычайно ловко и цепко ухватил его за локоть, и в тот же миг они оказались в тщательно подметенной широкой аллее.
По обеим сторонам аллеи были расставлены удобные скамейки. — В последний раз, коллега, мы обсуждали с вами животрепещущую тему о невозможности причисления женщин к человеческому роду.
— Неужели? — пробормотал Штранден.
Густав Эдельштейн покрепче впился в его руку.
— Уверяю вас, немногие смогли бы забыть ваши острые и блестящие аргументы. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы собраться с силами и найти достойные возражения. Итак. Известно, что строением тела женщина существенно отличается от мужчины. Именно этим различием в строении объясняется тот общеизвестный факт, что женщины являются служительницами Смерти, в то время как мужчины, несомненно, стремятся к Жизни. Так, злобные ведьмы, насылающие градобитие, падеж скота, et cetera — сплошь женского пола. В противоположность им, ожившие вампиры — мужчины, и именно они стремятся возвратиться к нормальной жизни. От Смерти — к Жизни! Вот ключ!
— Чушь! — фыркнул Штранден.
— Аргументируйте, коллега! — жадно потребовал Эдельштейн.
— Извольте. Где это вы видели вампиров, которые живут НОРМАЛЬНОЙ жизнью?
— Я вам объясню.
— Да уж, извольте.
— Вы невозможны, коллега. Женщины не дают им жить нормальной жизнью.
— Вампирам?
— Разумеется. Чеснок и все такое… К тому же, при виде летучих мышей они визжат.
— А мужчины?
— Мужчины не визжат.
— Я в корне не согласен с вами, коллега, — произнес Освальд фон Штранден. Спор каким-то образом задел его за живое. Он, конечно, подозревал, что собеседник его — недалекий тупица. Но азартное желание переубедить его или хотя бы выставить полным ослом взяло верх. — Вы никогда не обращали внимания, коллега, — заговорил Штранден, — что жизнь дают преимущественно существа женского пола, а отнимают ее, как правило, мужчины?
— Неубедительно! Неубедительно! — вскричал Густав Эдельштейн. — Вы подтасовываете факты, коллега. Мы знаем множество примеров, когда источником жизни служил мужчина. Мужчина, и никто иной! Достаточно вспомнить Деда Всеведа, который прямо из головы силой своей мысли породил широко известную деву — Великую Копьеметалку вместе с ее копьем. В то время как Судьбоносные Сестры, обрывающие нить человеческой жизни, — женщины. Ну-с, коллега, что вы на это скажете?
— Скажу, что это единичные факты. Вы ведь не станете отрицать, что именно женщина хранит тепло домашнего очага и занимается приготовлением пищи?
— Ха-ха-ха! — саркастически засмеялся Густав Эдельштейн. — А между тем лучшие повара — мужчины! Факт!
Освальд фон Штранден задумался. Он вдруг понял, что с трудом подыскивает доводы. Наконец он сказал:
— Взглянем на проблему немного шире, коллега.
— Как можно шире! — обрадовался Эдельштейн. — Чем шире, тем лучше.
— Рассмотрим домашний скот, — уже увереннее продолжал Освальд фон Штранден. — Именно коровы, особы женского пола, дают молоко, которое является основой пищи многих семейств.
— Но быки! — вскричал его оппонент. — Вы же не станете отрицать, что бык — источник мяса, пищи куда более ценной и качественной? Продукция женского производства худосочна.
Мужская же служит источником силы и, в конечном счете, жизни!
— Но женщины красивы, — беспомощно сказал Штранден.
— Кажется, коллега, я положил вас на обе лопатки, — заявил Эдельштейн. — Вы не сможете отрицать, что петух значительно привлекательнее курицы, а селезень во всем превосходит утку?
— Но они добры…
— Только не ведьмы, насылающие градобитие, падеж скота, et cetera…
Освальд фон Штранден ощутил глухую тоску. Они уже в пятый раз прошли аллею и исчерпали, кажется, все доводы за и против. Но покидать собеседника побежденным Штрандену не хотелось. Ему все казалось, что вот сейчас он найдет правильные слова, какие-то неотразимые аргументы, которые раз и навсегда убедят оппонента, заставят его признать свое поражение.
Между тем они дошли до конца аллеи в шестой раз и снова повернули. Неожиданно Штранден ощутил сильное беспокойство. Не слишком ли долго предается он ученому спору? Вдруг за это время его спутники успели проделать значительный путь, и теперь ему будет не нагнать их? Он попытался прервать диспут, признав себя побежденным. Но причудливая мысль Густава Эдельштейна внезапно вильнула в сторону, и он с жаром принялся опровергать собственные выводы.
Однако стоило Штрандену произнести: «Я рад, коллега, что наши взгляды наконец совпали», как Эдельштейн дружески рассмеялся и с шутливой укоризной погрозил оппоненту пальцем:
— Ну нет, коллега, так просто я не сдамся!
И они в девятый раз пошли по опостылевшей аллее…
Девица Гиацинта обнаружила себя в темном лесу. Муравьиные кучи и можжевельники, волчье лыко и странные ползучие растения, цветущие бледными ядовитыми цветками, жухлая колкая хвоя под ногами и смыкающиеся высоко в поднебесье кроны деревьев — вот что окружало ее теперь. Между стволов колыхались клочья тумана.
Она сделала несколько шагов, недоумевая, куда могли подеваться остальные и где это она теперь оказалась. Мгновением позже она различила впереди незнакомую фигуру.
Бежать и прятаться было поздно — неведомое существо заметило Гиацинту. Оно остановилось шагах в двадцати и закричало жалобным голосом:
— О незнакомец, сжалься! Смилостивись над той, чье сердце разрывается от горя!
Голос был женский и совсем молодой.
— Покажись! — крикнула в ответ Гиацинта. — Тебя скрывает туман!
Между стволов выступила молодая женщина с длинными черными волосами. Ее бледное лицо с темными провалами глаз было отмечено печатью неизгладимой скорби. Она была закутана в длинный плащ с капюшоном, а на руках держала ребенка. Из-под плаща были видны босые, исколотые в кровь ноги.
— Я иду весь день… и ночь… — заговорила она, блуждая глазами. — Где колыбелька моего бедного малютки? Он так крепко спит… Скажи мне, незнакомец, как называется этот лес? Может быть, Лес Невозвратных Утрат? Взгляни на мое дитя — посмотри, разве он не прекрасен, мой малютка?
Гиацинта взглянула в восковое личико ребенка и с ужасом убедилась в том, что дитя мертво, а в углу бескровного ротика засохла слюнка. Обезумевшая молодая мать принялась укачивать его.
