— А вы знаете, ведь я выросла у моря… Когда-то, давным-давно, я жила с моими братьями и отцом в высокой башне, на маяке. Вокруг — только песок и волны. Вечерами мы уходили бродить по берегу. Я распускала косу… Мне нравилось, когда все развевалось, — одежда, волосы…
Как-то раз мы с братьями отошли далеко от маяка и попали в страшную бурю. Со всех сторон налетели ветры, но мы крепко держались за руки и ничего не боялись.
Но потом прилетел южный ветер. Сама не знаю как, но я выпустила руки. Меня подхватило и понесло… А братья стояли внизу и смотрели, как я улетаю. Иногда мне кажется, все мы знали, что когда-нибудь это случится.
Я летела в объятиях южного ветра, такого теплого и сильного, и думала, что впереди у меня прекрасная жизнь, что я лечу в чудесные теплые края… Что меня сразу полюбит какой-нибудь достойный человек, а там, как по волшебству, появятся и дом, и фруктовый сад, и дети…
Но ничего этого не случилось. Для начала я устроилась в один трактир — мыть посуду, а потом ушла в лес и сделалась маркитанткой…
Зимородок вмешался в разговор:
— Сколько лет я знаю тебя, Мэггенн, а сегодня не узнаю. Не хочешь ли и ты отправиться на поиски города брата Дубравы?
— Может быть, — сказала она.
— Странно, — произнес Зимородок, — а я-то всегда считал, что вы, лесные маркитантки, вполне довольны своей долей. Живете в лесу, вольные птахи, никто вас не тиранит, наоборот — все уважают, любят… Разве не хорошо?
Мэгг Морриган не отрывала глаз от огня:
— И да, и нет. Лес, одиночество, нечастые встречи с друзьями… прекрасная жизнь! Но кто и когда видел старую маркитантку? И кто из вас знает, какой смертью мы умираем?..
Все замолчали. Мэгг Морриган невозмутимо набила трубочку, а Гловач погромче ударил по струнам и усладил слух собравшихся чрезвычайно длинной балладой «О шести повешенных пьяницах».
Костер постепенно угасал, и вместе с ним угасали и наиболее стойкие ночные сидельцы. Зимородок заснул на середине баллады, Гловач — на последнем куплете. Последним погрузился в объятия сна взволнованный философ. Над березовой рощей распростерся густой бархат тишины.
Однако поспать им так и не удалось.
Вскоре после полуночи над болотами разнесся пронзительный визг. Зимородок, который всегда спал чутко, так и подпрыгнул. Сна как не бывало. А рядом заворочались другие. Только Марион не проснулась, да пан Борживой продолжал храпеть во все горло.
— Что это было? — широко зевая, спросил Гловач. — Кажется, кричали?
— Возможно, это ночная птица, — заметил Освальд фон Штранден. — Ночные птицы, в отличие от дневных, поют неблагозвучно.
— Мне тоже показалось, что кричали, — произнесла Мэгг Морриган. — Надо бы посмотреть, все ли на месте.
— Лично я здесь, — подал голос Вольфрам Кандела.
— Я знаю, кого нет, — сказал Зимородок. — Ее уже давно нет.
Он взял свой лук и поспешно зашагал в темноту.
Освальд фон Штранден неловко завозился во мраке, пытаясь нащупать свои сапоги и обуться. Мэгг Морриган остановила его:
— Куда это вы собрались? Спите!
— Не стану же я бездействовать, когда даме угрожает опасность!
— Говорят вам, спите.
— Ее уже давно нет.
Он взял свой лук и поспешно зашагал в темноту.
Освальд фон Штранден неловко завозился во мраке, пытаясь нащупать свои сапоги и обуться. Мэгг Морриган остановила его:
— Куда это вы собрались? Спите!
— Не стану же я бездействовать, когда даме угрожает опасность!
— Говорят вам, спите. Вы ему сейчас только помеха.
Штранден с досадой бросил сапоги на землю, а Мэгг Морриган утешила его, как могла:
— Да вы не беспокойтесь за Зимородка. Ему не впервой.
— Так кого все-таки нет? — сонным голосом спросил Гловач.
— Гиацинты, — ответила Мэгг Морриган.
В этот момент визг повторился.
— Ну и ну, — покачал головой лютнист. — Видать, и впрямь дочка Кровавого Барона попала в историю…
В слабом свете молодой луны болото казалось темной бородавчатой шкурой спящего страшилища. Зимородок двинулся вперед, стараясь не шуметь. Один раз слева мелькнула пара горящих глаз. Затем послышалось уже знакомое «ох!», и Густа ушла на глубину.
Вскоре Зимородок увидел впереди дерево. В темноте оно казалось громадным. С нижнего сука свисало что-то продолговатое. Когда Зимородок подошел поближе, в нос ему ударил крепкий дух вяленой рыбы.
Так и есть! Еще одна подвешенная за хвост русалка! А рядом…
Рядом извивалась, пытаясь дотянуться руками до ветки, девица Гиацинта. Кто-то подвесил ее за ноги возле русалки. Зимородок ахнул и тут только сообразил, что в спешке не взял с собой ножа. Гиацинта, завидев его, обвисла.
Вид висящей Гиацинты поразил Зимородка настолько, что он застыл с полуоткрытым ртом. Ее перевернутое лицо покраснело, глаза глядели жалобно и одновременно — с лютой злобой.
Зимородок перевел взгляд на ветку, где крепился узел, прикидывая, удастся ли развязать его руками. Веревка стягивала щиколотки, прихватив их вместе с юбкой, так что ноги Гиацинты теперь отдаленно напоминали рыбий хвост.
Так прошла, наверное, минута. Затем Гиацинта набрала полную грудь воздуха и опять пронзительно завизжала. Зимородок словно очнулся от глубокого сна. Он потрогал пальцем узел. Снизу его сверлил пристальный взгляд.
Зимородок приподнял Гиацинту за плечи и помог ей дотянуться руками до ветки. По-прежнему безмолвная, она мертвой хваткой вцепилась в сук справа и слева от узла и теперь свисала бесформенным мешком.
Бормоча извинения, Зимородок начал расшатывать узел. Босые ноги непрерывно двигались. Пальцы то сжимались, то разжимались. Вообще казалось, что ступни девушки живут какой-то своей особенной жизнью.
Наконец веревка подалась. Еще один рывок — и дочь Кровавого Барона кулем рухнула на мягкую сырую кочку. Зимородок вытер лицо рукавом. Почему-то он не мог избавиться от ощущения, что оказался в дураках.
Он перевел взгляд на русалку. Та вялилась уже не первый день. Маленькое сморщенное личико с полузакрытыми глазами выражало легкое удивление. Обвисшие ручки, тоненькие и непропорционально длинные, почти касались земли. Лакомой частью русалки, по-видимому, являлся мясистый хвост.
Освобожденная Гиацинта кое-как уселась, совершенно по-звериному потрясла растрепанной головой и, странно, тоненько подвывая, принялась растирать ноги.
Зимородок потоптался возле нее и нерешительно проговорил:
— Надо бы нам уходить поскорее…
Гиацинта, казалось, не слышала.
Она, пошатываясь, поднялась и обеими руками вцепилась себе в волосы. Некоторое время ворошила их, затем вскрикнула: «А-а!» и, выхватив из спутанных прядей гребень, с силой швырнула его под ноги. Зимородок слегка отступил.
Приговаривая жутковатым утробным голосом: «Вот тебе!.. Вот тебе!..», дочь Кровавого Барона принялась топтать злополучный гребень. Это продолжалось минуты три. Затем Гиацинта взглянула в лицо Зимородку и, как ни в чем не бывало, произнесла:
— Ну что, пойдем?
Когда они вернулись, в лагере снова горел костер. Мэгг Морриган и Освальд фон Штранден грели чай и негромко переговаривались. Все остальные спали.
— А вот и они, — сказала Мэгг Морриган. — Будете спать или выпьете чаю?
— Пожалуй, чаю, — сказал Зимородок. — Что-то я распереживался.
Девица Гиацинта с независимым видом уселась возле костра.
Зимородок благоразумно решил ничего не рассказывать. Однако Гиацинта, допив чай, заговорила сама:
