— Кстати, господа, — произнес четвертый, — я тут анализировал поведение каждого из нас и сейчас почти уверен, что шестой номер развивается в женщину.
— Я и сам над этим напряженно размышлял, — признался шестой.
— И как? — заинтересовался первый. — Что ты чувствуешь?
— Пока ничего, — сказал шестой. — Информации недостаточно. Считаю половую принадлежность несущественной. Я такая же «искра Огнедума», как и все остальные. И утонуть мне в околоплодной жидкости, если я не мечтаю умереть за нашего главнокомандующего!
— Отлично сказано! — воскликнул первый. — Наше завтра — слава!
— Наше сегодня — служба! — подхватил второй.
— И честь — наше всегда! — заключил шестой.
Тем временем Огнедум вернулся, поставил на полку пустую колбу. «Искры» замолчали. Огнедум окинул их рассеяным взглядом, затем подошел к столику с едой и пощелкал по скатерке пальцами:
— Кофе, будь добра.
Скатерть никак не отреагировала. Огнедум хватил по ней кулаком:
— Я тебя на портянки пущу! Кофе, живо! У меня вдохновение.
Скатерть напряглась, встав колом, закряхтела и породила большой стакан с мутным, резко пахнущим желудями напитком. Огнедум подхватил его, глотнул, сильно сморщился и направился к рабочему столу. Субъекты синтезированной жизни благоговейно наблюдали за ним.
Энвольтатор откопал в груде бумаг несколько неряшливо исписанных страниц, внимательно перечитал их и придирчиво вымарал несколько строк. Затем быстро, словно гоняясь за ускользающей мыслью, записал:
«Конечная гибель — как это, должно быть, смешно. Веселый конец света…»
Он задумался, обвел несколько раз жирной линией букву «а» в слове «света», затем нарисовал кособокий цветок, колбу и искаженную яростью рожу. Отпил желудевого кофе. Решительно приписал:
«Груды окровавленных тел — о сволочь! сволочь! Как ты преследуешь меня! Подонок, мразь! В моих объятьях все слова, все смыслы утрачивают первоначальное значение. Веселье тлена, радость разложенья — всего лишь красивые названья. Солнце воли моей взойдет над обновленным миром».
Он отбросил перо, прикрыл глаза ладонью и прошептал:
— Как это прекрасно!
Он встал, еще раз оглядел зреющих в колбах гвардейцев, на сей раз подолгу задерживая на каждом пронзительный взгляд. Млея от благоговения, творения Огнедума тупили взоры. Огнедум усмехнулся и широким шагом вышел из лаборатории.
По дороге в казарму энвольтатор решил заглянуть в тронный зал. Ольгерд… Жалкая фигура, недостойная даже презрения. Вот он, жмется к подножию трона… Огнедум остановился, чтобы полюбоваться на поверженного соперника.
Превращенный в тень, Ольгерд был одет по-прежнему в белое, но теперь его покрывал грязноватый серенький налет.
Полупрозрачное лицо сохраняло растерянное выражение. Движения стали неуверенными, трусливыми и быстрыми, как у мыши, всякое мгновение готовой спрятаться. Тоска, сожаление, ускользающие воспоминания — все это истерзало короля.
При виде Огнедума король шарахнулся в угол и замер там, прижавшись к стене. Однако нечего было и надеяться, что Огнедум его не заметит. Великий энвольтатор замечал все и всех. Он уселся на трон, вольготно развалившись и свесив с подлокотников локти. Тень короля Ольгерда настороженно наблюдала за ним.
— Хвала тебе, Огнедум Всесведущий! — напыщенно произнес Огнедум.
Губы короля шевельнулись, и он глухо повторил:
— …тебе… Всесведущий…
— Громче! — приказал Огнедум.
— Громче… — прошептал Ольгерд.
— Светоч науки, синтезатор жизни, славься, Огнедуме, воссиявый аки солнце!
Лицо Ольгерда исказилось, а губы послушно задвигались:
— …Огнедуме… аки солнце…
— Воцарение свое предувевый… Ну, повторяй же, болван безмозглый!
— …болван безмозглый… — прошелестел король.
Огнедум хлопнул ладонями по подлокотникам трона.
— И впрямь болван! Ну, повторяй, — и энвольтатор заговорил громко, раздельно, сопровождая каждое слово хлопком ладоней: — Ольгерд — дурак над дураками! Надутый пузырь! Червяк пред мудрецом! Пыль под его ногами!
Король-тень эхом повторял каждое слово. Огнедум хмыкнул, буркнул: «Так-то лучше» и широким уверенным шагом направился в сторону казарм. Когда дверь за его спиной закрылась, король тоскливым взором поглядел туда, где только что был Огнедум, и еле слышным эхом повторил: «…лучше…»
Очередное воинское соединение — бунчук Жженый — возглавляемый капитаном Паленым, отправлялось сегодня в Захудалое графство. Огнедум любил эти волнующие минуты прощания с войсками. Все они, творения его рук, шли умирать за него. В свой последний час, корчась в агонии где-нибудь на скалистом уступе, с арбалетной стрелой в животе, задыхаясь от зловония собственной гангрены, они будут благословлять его имя!.. От одной только мысли об этом у Огнедума сладостно ныло в груди.
Во дворе казармы уже выстроился черный четырехугольник. При виде главнокомандующего капитан Паленый вытянулся, молодцевато приблизился. В кратких, но выразительных словах он доложил о полной готовности бунчука Жженого бесстрашно сражаться и, если понадобится, — умереть.
Огнедум благосклонно выслушал и в свою очередь заверил бунчук и его командира в своей неизменной любви, обещал регулярно энвольтировать, снабжать продовольствием и боеприпасами и вообще не оставлять вниманием.
— Погибшим — слава, живым — почести! — этим девизом завершил он свое напутствие.
Бунчук выступил в поход сразу после прощального обеда. Вещмешки были приятно отягощены сухарями, фляжками с вином, медицинскими пакетами, свежими портянками, сигнальными арбалетными стрелами, испускающими при поджигании столбы желтого дыма, и другими полезными вещами. На каждом бедре топорщились мечи и кинжалы, на плечах лежали красавицы-гизармы. С пояса свисали железные шары на цепях, на тяжелых сапогах позвякивали шипы. Высоко в небе развивалась хоругвь с изображением золотых языков пламени. Ослепительно сверкали на солнце медные трубы. Сотни ног вздымали пыль, сотни лиц были закутаны до самых глаз платками.
Ослепительно сверкали на солнце медные трубы. Сотни ног вздымали пыль, сотни лиц были закутаны до самых глаз платками.
На марше переговаривались кратко, по существу.
— Надеюсь, мы покончим с мятежом.
— Говорят, у них там развитие пошло не в ту сторону. Рождаются без головы. Лицо — на животе. Кишечник укорочен, поэтому все время голодны.
— Иди ты!..
— Мне точно рассказывали. Да я и сам видел. Еще в «искрах» ходил, мне старослужащий показывал. Сам нарисовал.
— Я всегда говорил, что они ублюдки.
— Ублюдки как есть. У них даже униформы нет. Иные вообще ходят в юбках.
— Иди ты!..
— Чтоб меня рассубстратило! Точно говорю вам: с голым задом. «Искры» — и те смеются. Кто знает, конечно.
— Ну, ребята, это…
— Черное — благородно, почетно, я так считаю.
— Да ладно тебе, мы все так считаем.
— А эти-то, раньше, — как попугаи: нацепят плащик там желтенький, рубашечку красненькую, штаны какие-нибудь белые, а сверху перья, и думают, что так воинственно.
— Иди ты!..
— Клянусь колбой! Мне дурачок один рассказывал.
— Какой дурачок?
— А я теньку отловил. Весь расфуфыренный, только облезлый. Он сам говорить не может, только все повторяет за тобой. Я ему: «Ты рыцарь?» А он: «…рыцарь…» Я ему: «Болван ты расфуфыренный!» А он: «…расфуфыренный…» Умора, одно слово.
