— Тут нет коврика, ушастый! — не смог удержаться тролль.
— И на тебя тоже, Грым!
— Действительно, народ, — Ива прижала к себе слезшего уже с балок и стен шуша. — Нам только поругаться не хватало, — чувствуя себя противно от этих сверхправильных слов, она добавила: — Все равно драку в комнатах я вам устраивать не дам, а на улице сейчас заниматься этим некомфортно.
Все дружно глянули в окошко. За ним по-прежнему снег несся куда-то с сумасшедшей скоростью. Да и прекращаться явно не собирался. Друзьям вдруг показалось, будто весь маленький постоялый двор, а возможно, лишь эта комната — все, что осталось в мире, а вокруг только одно снежное царство, и скоро и их тоже погребет эта нескончаемая белая пустыня. Если, конечно, не заставит сойти с ума и покончить с собой какое-то неведомое создание, что один за другим отправляет постояльцев туда, откуда, как говорится, не возвращаются. И как-то сразу все, кто сидел в этом маленьком уголке живого мира, почувствовали друг к другу необъяснимую симпатию. Будто не было и не будет больше никого роднее и ближе.
Будто не было и не будет больше никого роднее и ближе.
А может, эльф все-таки колданул…
Уже после обеда вся великолепная пятерка сидела в общем зале. Народу там в это время не очень много. Одни сгрудились в кучу в дальней части зала. Другие сидели по своим комнатам. Хозяин с обслугой и вовсе не показывались.
Настроение у большинства постояльцев было паршивое-препаршивое. Пусть у многих и не было подозрений каких-то особых, как у лучшей пятерки факультета Земли, но все равно череда смертей выглядела чрезвычайно подозрительно. Да и не внушала оптимизма. Некоторые даже недоверчиво, а порой и злобно поглядывали на юных магов. Правда, задираться пока никто не спешил, но мысли людей легко читались на лицах: колдунам не доверяли. Хотя присутствие Бэррина, Светлого эльфа и совершенно безобидной на вид знахарки всех немного смущало.
С другой стороны, многие только в них и видели спасение.
Златко, положив ноги на соседний стул, закинул голову и смотрел в потолок. Не надо быть телепатом, чтобы понять, о чем парень думает: Синекрылый продолжал прокручивать в голове проблему, пытаясь все-таки найти решение, обнаружить то, что они не учли. Тролль приводил в порядок меч. Причем вид у него был счастливый, будто у ребенка, что играет с любимой игрушкой. Гаргулья в своем человеческом обличье спокойненько попивала чай. О чем думал эльф, знают только звезды. А знахарка, с интересом уставившись в кружку, разглядывала плавающие там травинки, пытаясь распознать, что еще, кроме чая, туда добавили. Нет, не было сомнений, что это что-то неопасное и ни в коем случае не галлюциногенное, но мягкий привкус какого-то незнакомого растения уже который день не давал ей покоя. Хозяин отказывался раскрыть секрет столь вкусного напитка, утверждая, что это семейная тайна его жены и она дорога его благоверной больше, чем трактир, постояльцы и он сам, уж точно. Найти подход к строгой трактирщице тоже не удалось.
А у стойки на некотором расстоянии от дружной компании сидел Гамельн. Сегодня он был в особо неразговорчивом настроении. Все быстро понимали это, сникая под колючим, злым взглядом, и не беспокоили его больше. Поэтому сейчас менестрель сидел в относительном одиночестве на высоком табурете, опираясь то ли спиной, то ли боком о стойку, и меланхолично перебирал струны лютни. И тоскливая лирическая мелодия лилась из-под его пальцев.
Ива краем уха слушала оную, стараясь не поддаваться ее настрою. Иногда менестрель начинал тихонько напевать. А порой музыка становилась чуточку веселее, но лишь чтобы потом вновь вернуться к прежней грусти.
Кружится ветер над песками,
В пляске вихри поднимая.
Ты танцуешь тут веками,
Дань смертями забирая.
Ты не манишь, как сирена,
Лишь за страхами приходишь.
Наши души, лишь арена,
И ты ими нас изводишь.
Не боишься ты ни смелых, ни…
Не страшна тебе и сила.
Только я, глупец, все брежу
Черных глаз твоих могилой…
— М-да, что-то у Гамельна сегодня совсем невеселое настроение, — усмехнулась Дэй.
— Да уж, песня странновата… — согласился Калли, ради такого случая даже оторвавшийся от разглядывания снега за окном.
В этот момент Златко тоже вполне осмысленно посмотрел на друзей и необычайно серьезным тоном выдал:
— А про кого песня?
Ива внезапно сообразила, что действительно смысл ей непонятен, если это не одна из многочисленных и нежно любимых менестрелем элегий.
Хотя… как можно назвать глаза прекрасной женщины могилой? Ужас какой, брр! Это как — провалы что ли вместо глаз? «Не поймешь этих бардов, как придумают чего…»
— Эй, Гамельн, а про что песня? — ни капельки не считаясь со странным настроением менестреля, заорал Грым.
Певец поднял голову, с каким-то блаженным видом осмотрел зал, нашел посмевшего его потревожить и равнодушно смерил взглядом. Вообще для здоровья очень полезно не спорить с троллями и желательно также не выводить их из себя. Но когда это барды отличались благоразумием? Поэтому после долгого и в чем-то неуловимо оскорбительного осмотра Грыму предложили следующий ответ:
— Про любовь.
Тролль, разумеется, оскорбился таким к себе неуважением и начал вставать. Гамельн не мог насладиться всем грозным величием этой картины, зато им могли полюбоваться все остальные, а Ива тут же поняла, какая беда ожидает ее неосторожного друга.
— Нет, Грым! — вскрикнула она и повисла на его лапе. — Грым, ты не так понял!!!
— Что я не так понял?! — взревел тролль, без каких-либо усилий поднимая девушку, болтающую у него на руке, до уровня своих глаз.
— Э-э-э… это была аллегория!!!
— Еще и ругается он!!! Да я его сейчас!..
— Нет, нет, Грым! Это не ругательство!!! — Знахарка оглянулась в поисках поддержки друзей. (Дэй покатывалась со смеху, Златко и Калли явно не спешили на помощь.) — Ну… это… как бы… он же менестрель! А они, барды, все немного… того…
— Блажные, — подсказала гаргулья.
— Неправда, никакие не блажные! — возмутилась Ива. — Просто… немного не от мира сего!
— Ну вот, я и говорю: блажные, — хихикала Дэй.
— Да нет же!!! Грым, ты куда?! Ну Грым!!!
Троллю надоела эта перепалка, и он решительно двинул к первоначальной цели. Травница уперлась ногами в пол, из-за чего Грыму пришлось некоторое расстояние ее протащить, что, впрочем, нимало не замедлило его движения.
— Ну Грым! Прекрати!!! Ну прошу тебя! Грым!!! Кормить перестану! — видя, что ее больше не слушают, пригрозила она самым страшным.
Тролль остановился, вновь поднял ее на уровень глаз.
— Ты мне угрожаешь? — удивился он.
— Нет! — тут же сорвалось у травницы с языка при виде этой зверской рожи. Оглянулась на заинтересованные лица друзей. — Предупреждаю, — выдала она стандартную формулировку, но тут же ее сменила на более мягкую: — То есть прошу.
Грым какое-то время рассматривал это чудо природы, потом вздохнул и опустил ее на пол.
— Вот всегда ты, Ива, всем развлекуху испортишь, — даже расстроился он.
— Ну, Грымушка, ну не серчай, мы как приедем, я твой любимый пирог с печенкой испеку, хочешь? — заюлила та, видя, что надо ковать железо, пока горячо.
— Нет, ну какая же ты лиса, — расплылся в довольной улыбке тролль. — Конечно же согласен! Ни один хмырь не стоит твоего пирога с печенкой! — Парень притянул ее к себе, обняв локтем за шею и потрепав другой лапой по макушке.
