Гаргулья пока молчала, так что Ива вновь начала говорить:
— Ну, во-первых, идея о том, что все это мог сделать какой-то сильный маг, мне кажется притянутой за уши. Как бы он ни был крут, но постоянно маскировать свой дар… Да и, как правильно заметил Грым, мага многое выдает.
— Тогда почему же я почувствовал лишь слабое изменение магии Разума?
Ива отпила из кружки, мысленно взвешивая то, что хотела сказать.
— Мне кажется, тут может быть только одно объяснение… Вернее, объяснений много, но, по-моему, самое логичное было бы предположить, что мы в затруднении, потому что пользуемся классической магией. А ведь, кроме известных и общепринятых направлений, есть еще множество других. Так называемых «оригинальных» или «родовых» магий. Вот, к примеру, магия трав, которую официальная наука даже не признала. Но я точно знаю, что она существует.
— Ага, но ощущаешь ее только ты, — хмыкнула гаргулья.
— Не только! — возмутилась знахарка.
— Ну сколько вас там таких одаренных травниц? Бесконечно мало, так что…
— Ну и что, разве мало? Просто эта магия не всем дана, она — редкий дар и в основном передается по наследству или в дар от природы!
— А у тебя прямо-таки два в одном! — засмеялся тролль.
Ива хотела возразить, но потом решила, что разъяснять все тонкости ее происхождения и дара своих предшественниц слишком долго да и так путано, что сама она с трудом разбирается, а тут уж не до объяснений.
— Ну примерно, — отмахнулась она. — Так вот такая — нераспространенная — магия все же существуют. И подобными — редкими, неизученными и неизвестными — способностями могут обладать разные существа. Поэтому мы и не можем ее засечь. Просто не чувствуем. Как слепой не видит цветов, но это не значит, что их нет.
— Но я все-таки кое-что почувствовал!
— Это тоже объяснимо. Любая оригинальная магия похожа на какую-нибудь классическую. Например, та же магия трав, а ее я знаю очень хорошо, ближе всего к направлениям Природа и Жизнь. Так что и я, и Калли ее вполне можем чувствовать. Но нечетко. Хотя я — это, конечно, неудачный пример.
— А какая же магия близка ментальной? — удивился Златко. — Я как-то только про вампиров знал.
— Ну у вампиров она как раз вполне классическая, — усмехнулась Ива. — А вот близкая к ней… — Девушка задумалась.
— Да что тут долго думать? — хмыкнул тролль. — Те же лешие. Или русалки.
— Точно! Вот тебе потрясающий пример! — восхитилась травница. — Ни один чародей не в состоянии почувствовать магию лешего именно как магию, однако никто же не спорит, что мороки лесовики могут наводить только так. А что это если не ментальная магия?
— Да, — тоже вспомнила Дэй. — Поэтому нас и учат распознавать забавы лешего по косвенным признакам, а не по чутью на магию.
— Поэтому нас и учат распознавать забавы лешего по косвенным признакам, а не по чутью на магию. А ведь иллюзии — это магия Разума.
— Угу, — кивнул порядком ошарашенный Златко.
— А вообще, Синекрылый, тебе в лесу должно быть проще всех.
— Ага, — скептически фыркнул тот. — Ива — дочь духа Природы, да и направление у нее соответствующее, про эльфа вообще молчу, ты, Грым, нутром чуешь, куда двигать, а Дэй летает!
Травница вдруг хихикнула:
— Короче, нам придется очень постараться, чтобы найти объяснение, почему мы заблудились.
Все рассмеялись. Затем Златко уже совершенно другим — собранным и деловым тоном произнес:
— Но что это может быть за родовая магия и что за существо ею пользуется? — немного помолчал и добавил: — У меня ни одной идеи, хотя какое-то воспоминание вертится, но никак не могу его за хвост ухватить. А у вас как?
Друзья задумались, перебирая в голове всех известных им монстров.
— Меня беспокоят две вещи, — после продолжительного молчания сказал Калли. Вид у него был серьезный и без какой-либо заносчивости или манерности, что частенько гостили на его личике, то есть именно сейчас он выглядел таким, каким являлся на самом деле.
— Что еще за две вещи? — А вот Грым, похоже, никогда не научится не торопить эльфа.
— Первая, — бросил тот недовольный взгляд на тролля, — если это магия, близкая к ментальной, то почему ты, Златко, ей поддался? Да еще первым из нас. Ведь у тебя должна быть природная защита от нее.
Синекрылый нахмурился и постучал пальцами по столу.
— Ну, во-первых, защита действительно есть, но она не такая уж совершенная. Большая устойчивость к ментальной магии, чем у других людей… Намного большая, — поправился он. — Но не абсолютная.
— А во-вторых? — опять Грым.
— А во-вторых, — Бэррина привычка тролля всех торопить, похоже, не раздражала, — это может быть совершенно другая магия, похожая, но обладающая какими-то особыми элементами, свойствами, что позволяют ей обходить мою защиту.
Ива внимательно рассматривала друга. Что-то вертелось у нее в голове…
— А ты прав, Златко, на что-то это дико похоже, но на что именно…
Друзья несколько удивленно посмотрели на девушку, явно еще обдумывая последние гипотезы Синекрылого. Но добавить к его словам было нечего, поэтому никто не стал их комментировать.
— Ушастый, а твое «во-вторых»? — повернулся к эльфу Грым.
— Что, во-вторых? — не понял тот.
— Ну, ты сказал, что тебя беспокоят две вещи. Одну назвал, а вторая?
— А да, вторая. — Калли уже, похоже, и сам забыл, что хотел сказать, но эльфийская память быстро выдала утерянную мысль. — А во-вторых, неужели от плохих снов люди готовы пойти на самоубийство?
— Да, это все-таки… как-то… — Гаргулья не нашла слова, но все поняли.
Златко мотнул головой, с тоской посмотрел на остывший чай, отставил кружку и поставил локти на стол.
— Не думаю, что дело только в ночных видениях. Если допустить, что действительно кто-то нагоняет на постояльцев кошмары, то стоит подумать, как это вообще возможно.
Если допустить, что действительно кто-то нагоняет на постояльцев кошмары, то стоит подумать, как это вообще возможно. Да еще с учетом того, как Калли точно заметил, что двое вполне нормальных, наверное, мужчин покончили с собой. Не думаю, что этот неведомый чародей, кем бы он ни был, так уж хорошо знает нас, что внушил нам именно эти сны. Допустим, про мой… самый страшный сон еще кто-то мог узнать. Вернее, что такое со мной происходило, но утверждать, что это мое самое страшное воспоминание… по-моему, нереально.
— Про мой… самый страшный случай не знает никто. — Калли словно чуть побледнел. — По крайней мере в таких подробностях.
— У меня, как и у Синекрылого, — мотнул головой в сторону названного тролль. — У меня в жизни полно было всяких гадостей. Может, и реально допустить, будто бы то самое страшное, но это ж какие мозги нужно иметь!!!
— Короче, — Бэррин вновь вернул себе слово, — предположить, что в наши головы вкладываются сны или же кто-то копается в наших мозгах, как-то сомнительно. Там же не разложено все по полочкам и не висят ярлыки «Это мое самое страшное воспоминание». Скорее всего это не наведенные сны, а некая сила заставляет наши мозги самостоятельно выбирать самое страшное и нам показывать. А как это возможно? Я долго думал и вот к какому выводу пришел: в каждом отдельном случае воздействовать на мозги очень долго, это утомительная, чрезвычайно кропотливая и не дающая абсолютной гарантии работа. — (Ребята умно покивали, однако в ментальной магии разбирался только Златко.) — А как получить гарантированный результат при меньших усилиях? Очень просто — надо воздействовать не на разум, а на чувства. — Синекрылый просто сиял. — Я не представляю, как это делается, но могу допустить, что это в принципе возможно.
