Русалки-оборотни

Русалки-оборотни

Автор: Антонина Клименкова

Жанр: Фэнтези

Год: 2008 год

Антонина Клименкова. Русалки-оборотни

ПРОЛОГ

В некотором царстве, в некотором государстве, недалеко от деревни Малые Мухоморы…

Колеса делали полный оборот — и оси тихонько поскрипывали, словно сетуя на тяжелый груз. Запряженная в телегу лошадь ступала почти бесшумно, копыта утопали в мягкой дорожной пыли, при каждом шаге поднимая легкое золотистое облачко. Задремавший было Фома Лукич очнулся от назойливого писка. С трудом подняв отяжелевшую, будто свинцом налитую руку, прихлопнул широкой ладонью усевшегося на потную шею комара. Осоловевшим, безрадостным взглядом проводил медленно уплывающий в солнечное марево цветущих лугов, слепящий бликами изгиб реки. Осталась позади темная дуга мостика, подпертого шаткими бревнами, на локоть от зеленой воды облепленными тиной. Телега въехала под сень леса. Раскаленные добела небеса над поникшими от зноя полями наконец-то снова сменил изумрудный шатер густо сплетенных ветвей.

Почуяв блаженную прохладу, повеявшую от пока еще невидимых, но уже близких озер, лошадь повеселела — тряхнула ушами, шумно всхрапнула, точно вздохнула с облегчением. Фома Лукич тоже втянул носом сыроватый воздух, не удержался, сладко зевнул. Уставший от солнцепека, заслушался звонкого птичьего пения и совсем сомлел. Отпустил вожжи, покачиваясь на своем сиденье из мешка с мукой, незаметно для самого себя снова стал клевать носом. И очень скоро голова его вовсе упала на грудь, борода, будто жабо, легла в распахнутый ворот рубахи. Нос принялся выдувать замысловатые, хотя и однообразные трели.

Убаюканный мерной поступью «скакуна» и собственным аккомпанементом, Фома Лукич, разумеется, не замечал происходящего вокруг. Потому появление русалок для него оказалось вещью совершенно неожиданной.

Вздрогнув от оглушившего вдруг задорного клича и открыв глаза, Фома Лукич, к удивлению, обнаружил свою неспешно катящуюся телегу окруженной хороводом веселых, беззаботных девушек.

Все как одна были они в пышных венках, сплетенных из веток ивы и болотных цветов — купальниц да кувшинок. У всех волосы не в косах, как положено, а распущенные, вольно по ветру развеваются. И одеты все одинаково — в рубашки длинные, не подпоясанные, простые, но из полотна такого тонкого, что аж просвечивает. Как есть русалки!..

Фома Лукич поначалу растерялся, глядя на хохочущих и подмигивающих ему безобразниц. Потом опомнился, перекрестился, плюнул и торопливо подстегнул лошадь. А девицы-русалки, держась за руки, смеясь и распевая развеселую песенку с неприличным припевом, танцующей цепочкой обежали вокруг прибавившей ходу телеги и, помахав на прощанье, унеслись прочь своей дорогой.

— Тьфу ты!.. Обнаглела совсем нечистая сила! — пробормотал Фома Лукич, неотрывно глядя вслед исчезнувшему видению, меж тем не переставая подгонять кобылу. — Чего только не примерещится…

Когда ж он наконец-то повернул голову и вперед посмотрел — ничего уж поделать не мог. Успел только охнуть — и получил дубиной по лбу. От удара из глаз искры полетели, а сам Фома Лукич кубарем свалился с телеги. Испугавшись, лошадь пустилась вскачь, отчего вслед за ним скатились еще бочонок с маслом да два мешка муки.

Однако разбитым лбом несчастья Фомы Лукича не ограничились. Сверзшись с облучка, он угодил в колючие кусты малины, после чего, будто яйцо по пасхальной горке, изрядно прокатившись по склону, по кочкам, сучкам и разному хворосту, оказался на дне глубокого оврага. Остановился, пребольно стукнувшись хребтом о ствол сухой корявой осины.

Поднялся на четвереньки — и увяз по локоть в тухлой болотной жиже.

Сплюнув прошлогодний багряный лист, замер, прислушиваясь, не бегут ли за ним эти неожиданно напавшие разбойники… Так и есть — сверху, с откоса слышался приближающийся шум.

Фома Лукич заспешил, заторопился, но встать не сумел — руки-ноги разъезжались на склизких кочках. А разбойники уж близко… Вдруг кусты раздвинулись — Фома Лукич в ужасе распластался на земле, прикрыл голову руками. Прямо над ним со страшным грохотом что-то врезалось в дерево, с треском раскололось и обрушилось на него сверху, на ушибленный хребет…

Часть первая

ЦВЕТОЧКИ

Глава 1

Заиграйте, струны тонкие,

Ой. да спойте, гусли звонкие,

О делах старинных,

О событьях дивных.

То ли быль, а то ли небыль —

Я не знаю, сам там не был… [1]

Василий напружинился, подобрался… Но вдруг замер, прислушиваясь. До заветной цели оставалось всего каких-то два прыжка — но за забором послышались шаги. Это еще кого несет? Все нормальные люди сейчас либо в поле, либо на огородах… На всякий случай Василий юркнул в кусты. Может, это староста вернулся? Если узнает, что его хотели обокрасть — уши надерет. А Василию ушки дороги, они ему еще понадобятся. Сейчас вот, схоронившись в крыжовнике, он их навострил — походка явно немолодая, шаги шаркающие. Приближаются к калитке… Василий повел носом — пахнуло жареными семечками. Все ясно, это не староста. Это одна из тех-кто-сидит-на-лавочке. Василий расслабился. Их он не боялся, они не опасны — если и заметят, ни за что не догонят.

Сквозь щели в досках было видно цветастую юбку, прошествовавшую мимо калитки, стоптанные войлочные тапки. Проводив их взглядом, Василий подождал еще чуток. И лишь убедившись, что снова стало тихо, покинул убежище. Осторожно, неслышной легкой тенью устремился к крыльцу. Конуру Гектора — хоть тот сладко спал, зажав в зубах кость и пуская слюни, — благоразумно обошел стороной. На кур внимания не обратил, не до них сейчас.

На крыльцо взлетел одним прыжком — точно на перила. Удержал равновесие, встал прямо. Поднял голову, щурясь от бьющего в глаза яркого солнца, оценил расстояние.

Веревка оказалась натянута выше, чем он думал. Зато развешанная на ней рыба вблизи выглядела намного крупней и привлекательней. И засохнуть, одеревенеть окончательно кажется, еще не успела…

Василий поднялся, вытянулся во весь рост, обняв столб — но веревку привязали почти под самым козырьком крыши, отсюда не достанешь. Он попробовал подтянуться, но тоже не получилось. Неудобно, не уцепишься как следует, столб гладкий, без всяких зарубок, резьбы, не то что у соседей…

Тут надо подумать, решил Василий. И уселся размышлять.

Меж тем желтые глаза его по привычке зорко следили за курами и цыплятами, гуляющими по двору, за сопящим Гектором, залетающими без толку бабочками. Жаркое летнее солнце припекло бок, захотелось спать. Василий улегся поудобней, покрепче вцепился в дерево, свесил с перил одну ногу. Глубоко вздохнул. Пахло липой, смородиновым листом, петрушкой с грядок, хозяйкиными цветами. Со стороны речки тянуло сыростью, стиркой, лягушками и мокрыми гусями. К вечеру гроза, пожалуй, соберется…

Но лучшие ароматы веяли свыше.

Василий снова поднял голову, посмотрел пристально и внимательно. Самая большая, самая вкусная рыбина висела посредине. Чуть покачивалась от ветерка, будто хвостом дразнит. От тяжести улова веревка к середине провисла дугой… Так-так. А если встать не у столба, а здесь?.. Только б не свалиться.

Тапки и юбка, заставившие поволноваться Василия, действительно принадлежали безобидной старушке — на вид сущему божьему одуванчику. Также облик «одуванчика» дополняли аккуратный передник и косынка, кокетливо повязанная поверх седой косы, замысловатым кренделем уложенной на макушке.

Степенно шествуя по дорожке меж изб и огородов, обходя сторонкой непомерно разросшиеся под заборами кусты крапивы и вполголоса грозя вредному растению зелеными щами, старушка не забывала заодно внимательно оглядывать соседские огороды, сквозь щербатые плетни пересчитывать чужие грядки и оценивать, ладно ль хозяйки простирали развешанные сушиться скатерти-полотенца.

Велись данные наблюдения не любопытства ради, а чисто для порядку. Ведь кто-то же должен знать, что происходит в деревне. Чтоб в случае надобности дать кому-нибудь верный совет. Пусть даже если не спросят. А дабы, не приведи боже, не ошибиться, собранные сведения и новости тщательнейшим образом нужно было обсудить и взвесить…

— Кажись, дождь собирается, — вместо приветствия сказала старушка, усевшись на лавочку возле второго, точно такого же божьего одуванчика.

— Нет, не будет, — сказала соседка, одолжив подруге горсть подсолнечных семечек — прошлогоднего урожая, нынешние еще не поспели.

— Благодарствую, — кивнула та. — Да как же не будет? С вечера поясницу ломит…

— Ой, девоньки, а мне в ногу как вступило — не отпускает!.. — сообщила еще одна, третья старушка. И в самом деле, подошла прихрамывая. Села по другую руку и тоже угостилась жареным лакомством, зачерпнув горсть из полного передника средней.

— Вот и я говорю! — обрадовалась поддержке первая, сплевывая шелуху, — К вечеру непременно хлынет.

— Нет, дождя не будет, — сказала средняя, прищурившись на ясное безоблачное небо. Подумав, весомо добавила: — Гроза собирается.

— Тьфу ты! — в сердцах хлопнула себя по больной коленке третья соседка и тут же болезненно охнула.

Исчерпав тему, подруги в задумчивости сосредоточили внимание на семечках. Занятию сему они, по всей видимости, предавались регулярно — чему свидетельствовала трава вокруг лавочки, прораставшая будто не из почвы, а из толстого слоя шелухи.

Сама лавочка имела чрезвычайно выгодное расположение — возле колодца, сооруженного точнехонько на середине единственной улицы деревни. Улица эта походила на большое коромысло, очерченное двумя ровными рядами домиков: одни стояли как положено, задворками к лесу, окошками к речке; другие — наоборот, смотрели на соседей напротив, повернувшись задами к берегу, на склоне которого примостились баньки и сараюшки. Близ колодца, украшенного двускатной кровелькой с фигурным коньком, избушки расступались, заборчиками палисадников окаймляя широкий спуск к воде. В общем, идеальное место с замечательным обзором — оба конца селения будто на ладони. Лучшего места для посиделок и не найти. Старушки грели на солнышке косточки, делились семечками и свежими слухами, а заодно, обладая прекрасным для своих лет зрением, не упускали из виду ни единого происшествия из жизни односельчан.

— Ой, гляньте-ка, девоньки! Староста куда-то поспешает, — заметила одна.

— И правда — Петрович! Куда это он торопится? — спросила вторая.

— Так за почтой, не иначе.

— Зачем?

— За почтой, говорю!

— Не кричи, не глухая! Зачем ему за почтой-то? Недавно ведь бегал.

— Так он письмо ждет. Давно уж приятелю своему, игумену, в монастырь отписал про все здешние безобразия. Поди, просил войско попов прислать.

— Это еще зачем?

— Зачем да зачем! Нечисть выводить, по углам святой водой кропить, крутом околицы крестным ходом ходить… Здравствуйте, Иван Петрович!

— Доброго здоровья, Иван Петрович!

— Куда это вы торопитесь, Иван Петрович?

— И вам не хворать, бабки! — буркнул на ходу староста, поспешно переходя с тенистой стороны улицы на солнечную — но подальше от колодца.

— С ним по-людски, а он… Тьфу! — дружно сплюнули ему вслед шелухой старушки.

— Нашел «бабок»! — надулась первая. — На себя бы поглядел.

— Теперь-то вот! А в свое время нос не загибал, свататься приходил. Старей себя не посчитал… — припомнила вторая, да прикусила язык: две другие переглянулись меж собой, явно слыша о таком деле впервые.

Малое время спустя староста проделал обратный путь тем же маршрутом. В руке он крепко сжимал помятый конверт. Однако на сей раз подруги не удостоили его разговором, нарочито громко принявшись обсуждать проблему мужской плешивости.

Но Ивану Петровичу Потапову нынче было не до вредных старушек. Он торопился домой. Читать такое важное письмо посреди улицы просто нельзя. Мимо бабок он постарался пройти чинным, спокойным шагом — но дальше не утерпел. К себе во двор почти вбежал, распинав квохчущих, путающихся под ногами кур, был облаян собственным сторожевым псом и, забыв шугануть кота, подбиравшегося к вывешенной на крыльцо вялиться рыбе, буквально ворвался в дом.

В сенях Иван Петрович столкнулся со своей внучкой Глашей, которая, подоткнув подол и встав на четвереньки, намывала полы. Резко распахнувшаяся дверь пришлась девушке точно по макушке, и, опрокинув ведро, она отлетела к лестнице.

— Ну опять, дедушка!.. — жалобно воскликнула Глаша.

— Эх, что ж ты какая непутевая, — вздохнул Иван Петрович, поднимая внучку из лужи. И добавил загадочно: — Ну ничего, и с этой бедой после разберемся.

В горнице даже не присел — варварски разорвал конверт. Пробежал глазами по строчкам, шевеля губами и бородой. Дошел до конца — принялся читать сначала, еще раз, только теперь медленнее. Отложил листок, задумался.

— Глаша! — позвал староста, складывая письмо.

Из сеней приглушенно доносился голос, тихонько мурлыкающий песенку.

— Глафира, глухая тетеря! — крикнул Иван Петрович неожиданно зычно.

— А-а?! — послышалось из сеней. А следом раздался грохот — как будто что-то тяжелое уронили на что-то стеклянное. — Чего шумите, дедушка?

— Какой сегодня день, Глаша? — спросил Иван Петрович, морща лоб и насупив седые брови.

— Хороший, солнечный, — отозвалась Глаша, сметая невидимой метлой невидимые осколки.

— Да нет! Что сегодня?

— Пятница, кажется. Точно, пятница! Позавчера же у Тишки были именины.

— Какого еще Тишки?.. Ох, да не про то я! Число нынче какое?

— Да вроде двадцать восьмое…

Иван Петрович охнул, шлепнул себя ладонью по лбу, суматошно всплеснул руками и выбежал из дому, крича на ходу:

— Телегу мне! Телегу!..

— Да где ж взять, дедушка? Все ж лошади в поле…

Когда хлопнула дверь, дремавший Василий от неожиданности чуть не свалился. Хотел спрыгнуть и по привычке удрать в кусты — да только старосты уж и след простыл. Василий покосился на оставшуюся не притворенной, качающуюся на петлях калитку: не почудилось ли спросонок?..

На крыльцо вышла Глафира. На нее Василий и ухом не повел. Только замурлыкал негромко, с достоинством, почувствовав ее руку на своей спине.

— К чему бы это, интересно? — задумчиво спросила Глаша.

Василий не ответил, хотя хозяйкино любопытство разделял. И был вознагражден за молчаливое согласие — рыбкой из той самой, желанной связки.

.

На крыльцо вышла Глафира. На нее Василий и ухом не повел. Только замурлыкал негромко, с достоинством, почувствовав ее руку на своей спине.

— К чему бы это, интересно? — задумчиво спросила Глаша.

Василий не ответил, хотя хозяйкино любопытство разделял. И был вознагражден за молчаливое согласие — рыбкой из той самой, желанной связки. Не самой маленькой, нужно признать, но и не особо крупной. Да и очень уж скоро куда-то пропавшей.

Закопав под крыльцом рыбий хвост — на черный день, — Василий, облизываясь, вернулся обратно на перила. Все-таки отказываться от поставленной цели он не собирался. Стоит проверить столь долго обдумываемый способ. Да и оставшиеся хвосты свисали так заманчиво…

Иван Петрович очень торопился. Бережно спрятав за пазуху так взволновавшее его письмо, староста поспешил к кузнецу — только он один мог помочь, у него была единственная свободная лошадь.

Кузница располагалась на другом конце селения. Иван Петрович предпочел бы пройти огородами, лишь бы снова не попасться на глаза бабкам — кабы не срочное дело. На маневры времени ну совсем не было, письмо и так сильно задержалось в пути. Малейшее промедление — и староста окажется в пренеприятнейшем, чудовищно неловком положении!..

Еще издали Иван Петрович заслышал стук тяжелого молота, звонкий гул наковальни и сиплый скрип горна. О том, что кузнец на месте и занят работой, говорил и столб сизого дыма над крышей. Это хорошо. Иван Петрович вздохнул, правда, не слишком свободно — оставалось еще уговорить его дать лошадь, а это было совсем не просто. Всем в деревне известно, с каким уважением и даже трепетом относится кузнец к своему коню. Односельчане в толк не могли взять, почему, купив здорового жеребца, он не пускает его работать в поле, верхом не ездит и в телегу запрягает лишь в случае крайней нужды. Зато холит и лелеет пуще молодой жены (которой, впрочем, у него покамест не имелось). Иван Петрович это тоже знал, но иного выхода для себя не видел. Потому решительно направился к распахнутым дверям кузницы…

— Рыжего одолжить? — переспросил кузнец, нахмуря белесые брови и почесав веснушчатый нос.

Иван Петрович в очередной раз подивился — даже на раскрасневшемся от печного жара лице собеседника конопушки проявлялись отчетливо и ярко. Как же они, должно быть, засияют, если кузнец вдруг перестанет ежедневно обжигать физиономию?..

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42