— Обвинитель, можете допросить преступницу, — резко сказал он, посылая Марите взгляд, полный негодования.
Со своего места поднялся высокий тощий жрец. Его изможденное бесконечными ночными молитвами и голодом во славу лужью лицо болезненно искривилось при виде подсудимой. Великий отец одобрительно посмотрел на своего питомца: Ермия — хороший служитель. Он всецело предан храму и делу великого очищения. Семнадцатилетним юнцом пришел он к Падерику, и уже тогда в душе его горел огонь ненависти к мирским соблазнам. Тощий, прыщавый, с дурным запахом изо рта, Ермия не пользовался успехом у прекрасного пола. Девицы избегали мрачного подростка, который к тому же имел еще и странную наклонность причинять им боль. Обиженный на весь свет, а в особенности на красивых женщин и своих более удачливых в любви сверстников, юноша решил посвятить себя религии. В чем и преуспел. В двадцать пять его мечта, наконец, сбылась, жрецы получили власть, и теперь он может бороться с грехами человеческими, искореняя их во славу Луга всемилостивого.
— Итак, Марита, признаешь ли ты себя виновной в названных преступлениях против Луга и людей?
Женщина безо всякого выражения взглянула на обвинителя и еле слышно ответила:
— Нет…
— Но ведь на тебя донес твой сосед, Лайс Турвин.
Он написал в доносе, что ты пыталась соблазнить его. Признаешь ты это?
— Нет…
Со скамьи вскочил высокий мускулистый молодой мужчина — муж подсудимой.
— Великий отец… моя жена — честная женщина! Она не могла никого соблазнять! У нас маленькие дети, Великий отец! Отпустите Мариту!
— Стража! Вывести его из зала суда, — елейным голосом проговорил Падерик. — Никому не позволено прерывать заседание.
Двое дюжих стражников подхватили под руки сопротивляющегося моряка. Тот вырвался и двумя ударами свалил храмовников на пол. На помощь кинулись еще четверо. С великим трудом они скрутили впавшего в неистовство мужчину, связали ему руки и вытащили из зала.
— Нечестивое поведение твоего мужа только осложняет твое положение, женщина, — сверкая глазами, воскликнул обвинитель. — Я повторяю вопрос: признаешь ли ты себя виновной?
— Нет…
— Великий отец, разрешите пригласить Лайса Турвина, пострадавшего от чар Мариты Дейн?
Его высокопреосвященство благосклонно кивнул. К столу вышел маленький человечек лет пятидесяти и, воровато оглядываясь по сторонам, заговорил:
— Значит, я живу по соседству. Жена моя померла уж два года как, детки выросли и своими домами живут. Человек я благочестивый, очень уж Луга всемилостивого уважаю, на храм жертвую. И ни про какие-такие соблазны и не думаю! Бывает иногда, если блудница какая…
— Что вы можете сказать по существу? — торопливо перебил его Ермия, испугавшись, как бы Лайс не наговорил лишнего.
— По существу-то что… повадилась, значит, Марита ходить по двору. А мне через забор-то все видно. И так ходит, и этак! То белье стирает, то огород поливает. То, значит, с детишками своими играет. А юбки-то так и развеваются у бесстыдницы! Да вы сами на нее посмотрите, господа судьи! Разве ж убережешься от соблазна, когда у ней вон и груди, и все прочее…
— Следовательно, — снова осадил Ермия разошедшегося мужичка, — обвиняемая вела себя непотребно?
— Как есть непотребно, ваша честь! То наклонится, то этак изогнется-то! Ну, я ж не железный какой! Подошел к ней, значит, аккуратненько. Говорю: «Что ж ты, красавица, одна все время? Муж-то твой не скоро из моря вернется. Может, того…»
— По существу, по существу говорите! Когда вы заметили, что Марита использует незаконную волшбу?
— Да тогда же и заметил! Приворожила она меня, не иначе! Я ж не мог ни о чем думать, только вот о ней, проклятой! А она меня, как змея, взглядом-то прошила и шипит: «Пошел вон!» И после к себе не подпускала. А мне все сны снились, соблазнительные. А потом Валид вернулся — и на меня с кулаками! «Как ты смел, — кричит, — на жену мою покуситься?» А я что? По своей воле, что ли? Приворожила она меня, как есть приворожила! Я и сейчас на нее смотрю и…
— Достаточно, — прервал Лайса Ермия. — Идите, — и обратился к Марите: — Вы слышали, подсудимая? Признаете ли вы, что приворожили этого несчастного?
Женщина не ответила.
— Великий отец! — обратился обвинитель к Падерику. — Совершенно очевидно, что Марита Дейн занимается лугопротивным колдовством. Достаточно лишь взглянуть на эту женщину, чтобы понять: ее красота противоестественна, она — результат употребления темных зелий и настоев! К тому же, она использует привороты для соблазнения мужчин, что следует из показаний ее соседа.
— Великий отец! — обратился обвинитель к Падерику. — Совершенно очевидно, что Марита Дейн занимается лугопротивным колдовством. Достаточно лишь взглянуть на эту женщину, чтобы понять: ее красота противоестественна, она — результат употребления темных зелий и настоев! К тому же, она использует привороты для соблазнения мужчин, что следует из показаний ее соседа. Я прошу, ваше высокопреосвященство, признать подсудимую виновной в темной волшбе и приговорить к смертной казни через сожжение!
— Нет! Нет! — зазвенел нежный голосок, и из зала выбежала молодая девушка. Она упала на колени перед столом жюри и умоляюще протянула руки к Падерику. — Пощадите мою сестру, Великий отец! Она ни в чем не виновна!
— Сестру? — нехорошо прищурившись, протянул Ермия. — Ваше высокопреосвященство, эта женщина — тоже ведьма! Посмотрите на нее!
Девушка была так же прекрасна, как и Марита. Те же благородные черты лица, те же черные волосы и зеленые глаза. Только ее тело еще не утратило некоторой детской угловатости.
— Ты прав, Ермия, — кивнул Падерик. — Стража! В Главный храм ее! Я сам допрошу… И чтобы доставили целой и невредимой! — добавил он, заметив, с каким вожделением смотрят храмовники на юную ведьму.
Когда девушку уводили, Марита словно очнулась. Падерик решил воспользоваться моментом:
— Покайся перед нами, дочь моя, — сказал он. — Признай свой грех, и милосердный Луг простит тебя. Человеческий же суд смягчит наказание.
Великий отец был весьма доволен своим новым приобретением — сестрой Мариты — и пребывал в хорошем настроении. Он подумал даже, что женщину можно отпустить. Предварительно подвергнув легкому наказанию. Например, вывести на площадь и остричь наголо на глазах у всего народа, в назидание другим легкомысленным особам. Конечно, никого она не привораживала, это совершенно ясно. Думать иначе могут только фанатики вроде Ермии. Но неписанное правило, введенное самим Падериком, гласило: храмовая стража невиновных не забирает. У народа не должно быть никакого сомнения: попался — просто так не уйдешь. Так и только так можно навести порядок в государстве. Люди должны трепетать при одном упоминании Луга милосердного и его жрецов. Но иногда можно проявить снисходительность. Например, к этой красивой, хотя и староватой для Великого отца, женщине. Падерик поднялся со своего места и подошел к Марите. Для смягчения приговора необходимо было, чтобы она раскаялась в содеянном преступлении и попросила у Луга прощения. Его высокопреосвященство положил ладонь на плечо женщины и тихо, на ухо, произнес:
— Покайся, дочь моя. Луг милостив, а мы лишь слуги его.
