— Тебя проводить? — спросил Маркиз-Убоище.
Теперь, когда Майка ушла навеки, он получил хоть временное, а пристанище, и Данка могла больше не опасаться его приставаний.
Теперь, когда Майка ушла навеки, он получил хоть временное, а пристанище, и Данка могла больше не опасаться его приставаний.
— Не надо, — сказала она. — Спасибо. Мне ничего не угрожает. И у меня же есть пистолет.
— Пистолет… — проворчал Сережа. — Нашли кому доверять ценности…
Вдруг он вспомнил те страшные минуты жизни, когда предлагал этой рыжей авантюристке руку и сердце. Он был первый, кто догадался сделать это — и Данка, при всех своих недостатках умевшая держать слово, теперь просто обязана стать его женой!
Сама она, однако, об этом вспоминать не стала. Может, честно забыла, кто ее разберет… хотя не каждый же день получаешь предложения от красы и гордости тренажерных залов…
А может, ждала, пока он потребует исполнения обещания.
Но не дождалась. Конечно, Сережа понимал, что Данка сейчас нуждается в поддержке, но в какой-то другой, не интимной, не мужской, и не обнимать же ее за плечи, бормоча утешительные глупости, в самом деле!…
Данка, ни с кем не прощаясь, направилась к двери. Сережа не то чтобы шагнул — он качнулся, собираясь сделать шаг. Молча проводить по ночному городу — вот это было бы по-мужски, по-атлетически. Тут же перед ним оказалась Лилиана.
Смешно было ведьме надеяться, что она удержит атлета. Человек, способный одной рукой отодвинуть трехдверный шкаф, то же самое проделал бы и с ней без всякого членовредительства. Однако Лилиана встала на пути у Сережи, всем видом показывая, что преследовать Данку не позволит.
Данка вышла и тихо притворила за собой дверь.
— Сядь, чего ты… — сказал отец Амвросий и сам подсел к столу. — Лилька, чайку бы, а?…
Вид у него был крайне подавленный.
— А к чайку ничего не найдется? — сразу оживился Маркиз-Убоище.
— Бу-тер-бро-ды, — не глядя на него, четко отрубила ведьма.
Странно было в помещении — как будто после света, радовавшего душу, настал какой-то неприятный, сырой, паутинный полумрак. Тоскливо в нем было — как тоскливо бывает после неудачной тренировки, когда вроде и полтора часа проковырялся, однако выполнил комплекс на три четверти, не больше, и то — нагрузки не держал, старая травма плеча подала голос, ногу о валявшийся на полу блин ушиб…
— Блин… — буркнул Сережа.
— Блин-компот! — новой присказкой отвечал Маркиз-Убоище.
— Блинотень… — загадочно выразился отец Амвросий.
Лилиана посмотрела на всех троих поочередно.
— Вот-вот, — сказала она. — Так я и знала.
А что она имела в виду — Сережа не понял, потому что ведьма торопливо вышла в коридор. И снова хлопнула дверь, ведущая на лестницу.
Из спальни опять высунулся Вовчик.
— Убрались эти? — спросил он, выходя. — Перекусить ничего не найдется?
Маркиз-Убоище махнул в сторону двери — мол, на кухне найдешь…
Гигант, пожимая плечищами, вышел.
— Ворожею убей… — произнес отец Амвросий. — Легко сказать…
— Теперь-то чего ссориться? — удивленно спросил его Сережа. — Подумаешь, идейные враги.
— Подумаешь, идейные враги. Вы ведь больше не увидитесь.
Бывший энергетик вздохнул и повесил красивую голову в длинных локонах, а филармонический артист исподтишка показал артисту, как указательным пальцем следует сверлить собственный висок. Этот выразительный жест, к большому Сережиному удивлению, относился вовсе не к красавцу-батюшке, а к нему самому.
— Ты чего это? — Сережа даже не обиделся, а просто очень удивился.
Маркиз-Убоище выразительно махнул на него рукой — мол, чего с дураком разговаривать… И тоже тяжко вздохнул.
Сережа перестал понимать, что происходит.
Артист налил в хрустальный стакашек водки на два пальца и придвинул к отцу Амвросию так, чтобы поверхность напитка колебалась прямо под его носом.
— Чего уж там… — загадочно сказал Маркиз-Убоище. — Все проходит — и это пройдет.
— Аминь! — отец Амвросий решительно выпил водку и снова повесил голову.
Тогда Маркиз-Убоище сделал еще один выразительный жест — дважды, всей кистью, по направлению к Сереже и к двери одновременно.
— Ну-ка, выйдем! — не выдержал Сережа.
Он первым оказался в коридоре, артист — следом.
— Что это за пантомима?
— Пантомима… — Маркиз-Убоище хмыкнул. — Иди себе с Богом, а я с ним сам разберусь.
— Напоишь до положения риз, что ли? — уточнил Сережа.
— Тошно же ему.
— А чего — тошно? — атлет даже развеселился. — Из всех передряг выпутались! Шкатулка в надежных руках! Идеологический враг — и тот смылся!
— Смылся, вот именно… Обязательно где-нибудь поблизости бродит. Этот враг так просто не смоется… — артист усмехнулся. — Ни фига ж себе романчик у них был, если до сих пор помириться не могут!…
— Романчик? — переспросил Сережа. — Какой еще?…
— Обыкновенный, который в постели. А ты думал — идеологический? Ни одна женщина из-за идеологии так злобствовать не будет. Думаешь, ей теперьвесело?
Сережа ничего не думал. Он перебирал в памяти все склоки, которые затевали в его присутствии ведьма и красавец-батюшка. Это же были именно склоки! Да и не слыхал он от Сашки про какие-то романы с ведьмами…
— Это она тебе рассказала?
— А чего рассказывать? И так все видно.
Поняв по Сережиной физиономии, что не видно, артист добавил:
— Если смотреть, ес-тест-вен-но!
Никогда не следует слушаться первого порыва, который бывает хорошим. Кто сказал — не помню, но сказал разумно. Расхлебать последствия благого порыва иногда труднее, чем разгребать последствия тщательно продуманной пакости. Потому что пакость более или менее логична, следовательно, против нее годятся средства логики, и ходы можно просчитать. А благому порыву свойственно благородное безумие.
Сережа понял, что нужно догнать Лилиану и за руку привести ее к этому идиоту.
Как всегда, его атлетический разум отсек все лишнее, ненужное и незначительное. Как всегда, Сережа отлично видел невооруженным глазом, что полезно, а что — вредно. Для отца Амвросия было вредно сидеть с Маркизом-Убоищем и с горя пить водку.
Для него было вредно предаваться тоске из-за такой ерунды, как женские капризы. А для Лилианы было вредно менять избранников и коллекционировать новые шлепанцы выше сорок третьего размера.
Ничего не объясняя, Сережа открыл дверь, спустился по лестнице и вышел во двор.
Лилиана стояла возле магазинной витрины, как бы заинтересованная ее содержимым. Но если бы она действительно видела, что там за стеклом, то даже не ушла, а удрала бы подальше. Это была витрина какой-то механической мастерской, и хозяин выставил огромную и наполовину разобранную электродрель образца тридцатых годов — несомненно, ценнейшую реликвию своего семейства.
Когда человек в половине третьего ночи стоит у витрины, где выставлена историческая электродрель, — самое время применять решительные меры.
Сережа подошел к ведьме. И хотел сказать ей разумные слова о том, что взрослым людям не надо убегать, хлопая дверьми,
Она посмотрела на атлета очень косо и пошла прочь.
Это был первый в Сережиной биографии случай, когда женщина так откровенно не желала его видеть. Ладно бы стройняшечка! Но Лилиана?
И побрел он следом, хотя и не имел надежды употребить неизрасходованные доводы рассудка, очень недовольный и ситуацией, и сам собой, и отцом Амвросием с его монашеским обетом, и Маркизом-Убоищем с его неуместной сообразительностью… и Данкой с ее закидонами… и Майкой с ее безумствами… и Монбаром… и Алмазом… и, наверно, Вовчиком…
