Когда перерыв был уже на исходе, а Сережа барабанил пальцами по письменному столу красавца-батюшки, что означало у атлета приступ бессильной ярости, послышался на дворе шум. Сережа выглянул в окно и увидел, как в церковный двор медленно въезжает бээмвэшка, волоча за собой на тросе старый белый «мерс». Машины встали, дверца «мерса» распахнулась и оттуда высунулась рука в широком черном рукаве.
Сережа глазам не поверил — за рулем старой развалины сидел отец Амвросий!
Бывший энергетик показал шоферу бээмвэшки, куда затаскивать «мерс». А к тому мгновению, когда истосковавшийся Сережа выскочил на крылечко, уже стоял возле своего спасителя, благодаря его не благостно, как полагалось бы священнику, а несколько злобно.
Видно, водитель бээмвэшки был знакомым — похлопал батюшку по плечу, сказал что-то ободряющее. Но почудилось Сереже в этом ободрении нечто кладбищенское — так, расходясь после похорон, желают стойкости близким покойника…
Бээмвэшка развернулась и отбыла. Сережа устремился к бывшему однокласснику.
— Сашка, это что такое? — спросил он, тыча пальцем в белый «мерс». — Как это к тебе попало?
— Это? — с совершенно непозволительной иерею тихой ненавистью произнес бывший энергетик. — Это плод покаяния!
— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался бывший электронщик. — Как это?…
— Как?…
Отец Амвросий тяжко вздохнул.
История изначально была какая-то купечески-дореволюционная.
В храм к отцу Амвросию повадился странный прихожанин — в малиновом пиджаке и бритоголовый. Был он настолько крупен, по описанию отца Амвросия, что Сережа даже заподозрил одного из своих качков.
— Как это?…
— Как?…
Отец Амвросий тяжко вздохнул.
История изначально была какая-то купечески-дореволюционная.
В храм к отцу Амвросию повадился странный прихожанин — в малиновом пиджаке и бритоголовый. Был он настолько крупен, по описанию отца Амвросия, что Сережа даже заподозрил одного из своих качков.
Среди бабушек и тетенек, составлявших основной контингент богомольцев, этот дядя выделялся до такой степени, что бывший энергетик во время богослужения боялся на него глянуть — контраст мог вызвать приступ хохота в самую неподходящую минуту.
— И, понимаешь, повадился проповеди слушать, — продолжал отец Амвросий. — После литургии я старушек соберу и какую-нибудь цитату им растолковываю попроще. Старушки слушают, и этот среди них — торчит, как башня Вавилонская, прости Господи… Одно воскресенье, другое, третье, четвертое — достал он меня! Я Наталью Кирилловну, умная такая бабулька, уже спрашивал — как он себя ведет, подает ли милостыню? Она докладывает — ни грошика нищим у входа, хотя приезжает на заграничной машине, такой белой и длинной, а крестится в православном храме на католический лад! Представляешь — слева направо!
— Вот оболтус, — сочувственно заметил Сережа, хотя и не понял, в чем ошибка бизнесмена.
— Это значит — по сторонам даже не взглянет, как добрые люди крестятся. Гордыня! — провозгласил отец Амвросий. — Ладно, думаю, будешь ты у меня на людей смотреть! И в следующее воскресенье проповедь на тему «И принесите плоды покаяния»! Бабульки мои слезы утирали — так я им богатых грешников разделал! Слушают — и на бизнесмена косятся. А он стоит нос задрав, словно бы его не касается. Однако дошло — сопеть стал. И по роже видно — какая-то в нем работа умственная совершается. Тут у него в кармане мобильник вякнул. Ты не поверишь — покраснел, схватился за карман и деру из храма! Потом я бабушек своих отпустил. Он меня на самой паперти подловил, смотрит в землю, чуть ли носком туфли не ковыряет, неловко ему… Хочу, говорит, принести плод покаяния. Ну, думаю, сто рублей на храм пожертвует от щедрот. Он — в карман. Тут мне стало нехорошо — сейчас, думаю, мобильник всучит, и благодари его за эту гадость! Он-то от нее избавится, а мне его счета оплачивать! А он ключи от машины мне протягивает…
— Красивый жест! — обрадовался Сережа.
— Я брать сперва не хотел — и, как оказалось, правильно не хотел. Но сделал ошибку, — признался отец Амвросий. — Я ему говорю — мол, вам машина самому нужна, вы же за нее бешеные деньги заплатили! А он вдруг обиделся — я, говорит, «форд» покупаю, а сколько стоит этот «мерс» — для меня не деньги! Завелся, чуть мне в ухо не заехал. Я, от греха подальше, и согласился. Только, говорю, чтобы дарственная, как положено. На следующий день привозят мне дарственную… И иду я, Серенький, разбираться с документами. И обнаруживаю, что этот «мерс» — семьдесят затертого года, а пробег у него — как будто на нем сам Моисей сорок лет по пустыне во главе своего народа ездил… И состояние соответствующее. Наверно, этот… этот…
Не найдя для бизнесмена подходящего слова, бывший энергетик тяжко вздохнул.
— Наверно, он уж и не знал, как от своего «мерса» избавиться! А мне куда его девать? Договорился — стали понемногу ремонтировать. Так мы этот драндулет и зовем — «плод покаяния»…
— У меня в зале ребята из автосервиса качаются, я тебе телефон запишу, — пообещал Сережа.
— Дорого не возьмут, а то я с них дорого возьму…
Тут он вспомнил, зачем, собственно, пришел.
— Пошли, там твой супец давно остыл, — увлекая отца Амвросия в дом, сказал он. — И расскажешь наконец, что там у тебя на шестнадцатом этаже вышло!
— Бабуси ушли? — вполголоса осведомился красавец-батюшка.
— Ушли.
— Тогда — ну его, этот суп! У меня там пироги с капустой есть и кофе сварим.
Сережа требовал немедленного доклада — и отец Амвросий приступил к делу прямо у газовой плиты.
— Ну, прибыл я на шестнадцатый этаж и пошел себе по коридору, — эпически начал он, разогревая в джезве молотый кофе с сахарным песком. — Иду, все мне дорогу уступают, кое-кто под благословение подходит. А я на номера поглядываю. И вижу — девятнадцатая комната вроде есть, а за ней — двадцать первая. Значит, вход в двадцатую — девятнадцатую.
— Все соответствует! — воскликнул необычно взволнованный Сережа. Почему-то ему было трудно усидеть на устойчивом кухонном табурете, он ерзал и пытался зависнуть на сиденьем.
— Не вопи. Перекрестясь, вхожу. Навстречу мне из-за стола поднимается человек, здоровается. Я на него гляжу с изумлением. Извините, говорю, я, кажется, не туда попал. А он мне так радостно — кого ищете, батюшка? Ага, думаю, не бусурманин, понимает обращение.
Отец Амвросий негромко рассмеялся.
— И принялся я образ на стенке искать, на который бы перекреститься. Естественно не нашел. И говорю — у меня встреча назначена, только я, должно быть, этажи перепутал. Я в этом здании помещение для фирмы освящал, а им после этого Господь удачу послал, дела пошли на поправку, и мне с прибыли пожертвование обещано. Они мне сами позвонили, пригласили обсудить это дело. Благотворительность, говорю, дает налоговые льготы, и нужно все как следует с юристами обсудить, чтобы и церкви хватило, и бизнесменов не обидеть. А рассказываю я ему все это неторопливо, с достоинством. Налоговые льготы его, разумеется, и заинтересовали!
— Еще бы, — Сережа очень хотел встряхнуть бывшего одноклассника, чтобы тот бросил экономику и перешел к Майке. — Ну, а потом?
Отец Амвросий налил из чайника в джезву кипяченой воды. В джезве свирепо зашипело.
— Потом я ему намекнул, как это делается. Познакомились. Зовут его Николай Юрьевич. Очень приятный человек оказался, нас с тобой дет на десяточек постарше, твоего примерно роста, все время улыбается. Вот он меня усадил, попросил секретаршу Юленьку, она кофе принесла — все чин чином, и маленькие пирожки. От пирожков я отказался — среда, постный день. И предлагаю — раз уж я к вам попал, к такому приятному собеседнику, то вот вам образок на память, Николай-угодник, ваш личный заступник перед Господом, тем более, что вы без образов тут живете. Он, как и положено, устыдился. Погрязли, говорит. Слово за слово — спрашиваю, крещен ли. Крещен, говорит.
