— Приходилось, — буркнул атлет. — Но не в женщину же!
— Вперед, на приступ! — заорал вдруг флибустьер так повелительно, что ноги сами поднесли Сережу к огненному клубку, метнувшиеся вперед щупальца закогтили его — и он влетел в алую дыру головой вперед.
Глава тринадцатая, матримониальная
Оказался Сережа в небольшом помещении, под красновато-оранжевым сводом, и не сразу понял, что так мог бы выглядеть изнутри сердолик, отшлифованный кабошоном. На полу, скрестив ноги по-турецки, сидела Данка со своим неизменным пневматическим пистолетом.
Сережа шлепнулся рядом на живот, перевернулся, готовый отбиваться руками и ногами, вскочил — и угомонился лишь услышав знакомый смех.
Одета Данка была так же, как в тот вечер, когда исчезла. Те же джинсы, та же куртка, та же сумка рядом. Вот только рыжие волосы, не достигавшие плеч, непостижимым образом удлинились до талии. И знал же Сережа, что они — крашеные, однако здесь, в минеральном мире, этот вызывающий цвет стал для них естественным, и отросшие корни были не темно-русыми, но бледно-рыжими, даже розоватыми, а кроме того, змеилось в шевелюре несколько тонких белых прядей.
Вот только рыжие волосы, не достигавшие плеч, непостижимым образом удлинились до талии. И знал же Сережа, что они — крашеные, однако здесь, в минеральном мире, этот вызывающий цвет стал для них естественным, и отросшие корни были не темно-русыми, но бледно-рыжими, даже розоватыми, а кроме того, змеилось в шевелюре несколько тонких белых прядей.
— Так это я — в тебе? — обводя ошалевшими глазами оранжевый купол, дрогнувшим голосом спросил Сережа.
— А что? Очень удобно, — сказала Данка. — У нас тут всегда можешь уйти в себя. Ты тоже научишься. Я к тебе еще в гости приходить буду.
— С чего это я буду учиться? На кой мне? — сердито осведомился Сережа.
— С того, что ты теперь — Аметист. Я вот — Сердолик, вернее, тот вид сердолика, который зовут карнеолом. Да ты садись, садись!
Сережа опустился на корточки и, опершись сзади рукой, кое-как сел. Новые джинсы не позволяли ему как следует согнуть ноги в коленях.
— А Майка?
— Майка — Оникс. Ее втянул в себя именно Оникс. Поэтому ее охватило неземное блаженство. А Наследник — Авантюрин, но с ним все сложнее. Он в моем отряде, но свойства авантюрина еще не установились полностью, и он сам не знает, на что себя употребить. Как и сам Наследник. Хорошо, что тут хоть алкоголя нет…
— С чего это вдруг Майка — Оникс? — Сережа постарался припомнить, что бывшая жена говорила об этом камне, но, очевидно, до него она еще не добралась.
— Над небом голубым есть город золотой… — тихо и с какой-то удивительной грустью пропела Данка. — Если бы и мне быть Ониксом! Это же самый счастливый для женщины камень!… Оникс вдохновляет на музыку и стихи…
— Ты любишь музыку и стихи? — недоверчиво спросил Сережа. Как-то не вязалось это с пневматическим оружием и замашками бравого рейнджера…
— А почему, как ты полагаешь, я собралась замуж за творческую личность? Я-то не поняла, что мне не дано быть Ониксом, а он, как видишь, понял! И вовремя сбежал. Я — Сердолик, Сереженька. Я — свирепый Сердолик, яростно выдирающий из человека сгустки отравленной крови. Я знаю, где эти сгустки, я знаю, что они — лишние, и извлекаю их, несмотря на боль. Я и его от всякой дряни освободила… только не сумел он меня за это полюбить, как ни старался… Не умею я вдохновлять…
— Ну, ты не это… — и Сережа замолчал, потому что утешать не умел. Вот мозги вправлять — другое дело.
Данка подняла голову и откинула назад рыжие кудри.
— Ерунда! — сказала она. — Справлюсь! Давай я лучше объясню тебе, что тут происходит. Ты слыхал о Первичном небе?
— А что — было?
— В начале времен оно охраняло проявленный мир. Понимаешь, купол над миром. Ведь и у нас сохранились воспоминания — до сих пор же говорим «твердь небесная».
— Разверзлись хляби небесные… — процитировал Сережа Библию.
— Хляби — это уже потом. Была твердь, пока в проявленный мир не вторглось воплощенное зло — Ангро-Майнью. Купол был разбит, осколки упали на землю. И только они хранят былое Первичное небо, только они — хранители изначального, истекшего, настоящего и всех прочих времен от Ангро-Майнью. Понятно?
— Пока — да.
— Поехали дальше.
— То, что раскололось, может и должно возродиться. Возможность восстановления Первичного неба появилась в тот миг, когда осколки рухнули на землю. И они начали объединяться, и сперва создали Вайю, — Данка не рассказывала, а вещала. — Вайю — это промежуточный мир, где мы сейчас находимся. Изначально Вайю был божественно пуст, но осколки стали творить его — и сотворили! Каждый, самый малый, сделал себя как бы дверью, через которую в Вайю шла энергия проявленного мира. И вокруг Вайю стала расти пирамида. Энергия проявленного мира здесь преобразуется в энергию времени. Понятно?
— Уже нет, — честно признался Сережа.
— Осколки Первичного неба хранят память о нем! — проповедница стала заводиться. — Оно состояло из минералов! Минералы хранят память и пытаются восстановить купол, который охранял проявленный мир от зла — Ангро-Майнью!
— А что такое проявленный мир?
Данка задумалась.
— Ну, точного определения я дать не могу… Мир, который можно потрогать, что ли…
Атлет покачал головой. Еще со времен конструкторского бюро он знал цену обтекаемых определений.
Очевидно, мир Вайю должен был вербовать в свои ряды поэтов, художников и тех благоразумных музыкантов, которые берегут барабанные перепонки слушателей, но никак не технарей, да еще обремененных бицепсами.
— Ладно, потом вернемся к проявленному миру. А что это за шкатулка, ты можешь объяснить? — спросил Сережа.
— Шкатулка — это схема пирамиды. Я бы даже сказала — голограмма пирамиды, — Данка столь отважно произнесла эти странные слова, что Сережа поверил. В самом деле, если камни засасывают людей, если есть Вайю, если там можно напороться на живого флибустьера, почем бы шкатулке не быть голограммой?
— Но, знаешь, я тут не так давно, чтобы все понять, — честно призналась Данка. — Ты спроси Даниэля. Он уже давно, с семнадцатого века. Яшма — вообще из древнего Китая. Там ее звали Ян Тайчжень. Ее обучали даосы. Топаз когда-то был, ты не поверишь, канатоходцем где-то на Востоке. Потом оказался в Иране, бросил семью, ушел к огнепоклонникам… Ты поговори с ним — он много знает.
— Сердолик! — позвал нетерпеливый голос Монбара. — Не слишком ли засиделся твой гость, сударыня?
— Мы ще не раз встретимся, — пообещала Данка. — А теперь — иди, Сереженька, но только поскорее от меня удирай! Не то попадешь под волну радиации. Я теперь — живой прибор доктора Бадигиной. Но в больших количествах я опасна. Во всяком случае, для новеньких…
— Как всегда. Странные дела, — заметил, вставая, Сережа. — Этот, Аметист, в каком виде ушел в камень, в таком и тут разгуливает. А из тебя чудище какое-то сделали. Щупальца, когти…
— Когда ты познакомишься с Изумрудом, то вообще не поймешь, что это такое, — пообещала Данка. — Просто тебе станет очень светло и хорошо. Сквозь тебя пройдет его свет, понимаешь? Изумруд — командир первого отряда, отряда хранителей изначального и мнимого времен, и он же отвечает за Вечность. Изумруд воплощает эпоху творения — Артезишн. А я принадлежу уже эпохе смешения — Гумезишн. Мой объект — истекшее время, вплоть до раскола Первичного неба.
