Если прижаться к самому стеклу, то справа виден был постамент и на нём — царственный всадник, паривший над площадью на великолепном бронзовом скакуне.
Включённый приёмник приглушённо пропел:
« На заре… Ранним утром на заре… красный конь бро-о-дит…»
«Эх, лошадки, лошадушки…» — снова вздохнул Панама.
Факс выдал последние строки и смолк, ожидая нового сообщения. Антон Григорьевич подошёл к аппарату и оторвал длинную, волнами ниспадавшую на пол бумажную ленту. Аккуратно перемотал и стал бегло просматривать…
— Как-то вечером мой милый
Обмакнул свой хрен в чернила! —
неожиданно громыхнул из-за двери жизнерадостный бас.
Днём редактору был сдан
Эротический роман!.. [42]
Дверь отворилась. На пороге возник Боря Смирнов. За его спиной громоздился обладатель могучего голоса, рыжий гигант в закапанной дождём джинсовой рубашке, не сходившейся на волосатой груди. Росту в нём было никак не меньше двух метров. На фоне такого великолепия слегка даже терялся второй незнакомец — совсем не мелкий мужчина в плаще и интеллигентных очках. Он улыбался и был до невозможности похож на покойного Листьева.
— Это Антон Григорьевич Панаморев, о котором так долго говорили большевики, — представил Панаму Смирнов.
— Плещеев, — пожал ему руку интеллигент.
— Сергей Петрович Плещеев, начальник охранного агентства «Эгида-плюс», — пояснил Боря.
— Семён Фаульгабер, — протянул лапищу великан.
Тут Смирнов увидел в руках у Антона три метра белой бумаги и смешливо прокомментировал:
— Это в качестве носового платка?..
— Ребята, вы уж извините… Я, наверное, всю ленту у вас в аппарате извёл, — тоже улыбнулся Панама.
— Ни за что не простим, — серьёзно последовало в ответ.
Антон поднял глаза и стал ждать продолжения. Смирнов хитро ухмыльнулся в усы:
— У нас такса: метр — литр. Особенно с разных там командировочных, которые по приезде проставиться не хотят. Кстати, можно и пивом… в том же объёме. Так что ты бумагу мотай, мотай, нам не жалко…
— Милый пьёт одеколон.
Говорит, что вкусный он.
Что мужик, как ни смотри,
Должен пахнуть изнутри… [43] —
поддержал Фаульгабер.
На смирновском столе красовалась пепельница: бронзовая свинья устроилась отдыхать посреди «миргородской» лужи. Лукавый скульптор, создавший шедевр, был несомненный талант. Свинья определённо залегла в лужу не просто так, а предварительно выхлебав упомянутый литр…
С самого начала нынешней своей поездки Панама по делу и без дела вспоминал невысказанное предупреждение Ларионова: «второй раз заступиться за тебя я уже не смогу…» Лезла в голову даже дурацкая придирка непосредственного начальства, изволившего озаботиться из-за бутылки «Брынцаловки». Сколько он себе ни внушал, что будет здесь, в Питере, вкалывать как обычно, а всё лишнее пропустит мимо ушей, — да, видно, не смог… И уже понимал, что вчерашняя вечеринка с ребятами была этакой фрондой. Фигой в кармане, от которой вроде бы никому ни жарко ни холодно, а случись что — ведь и это лыко в строку пойдёт…
— Боря, — сказал он. — Ты ж понимаешь — я на работе…
— А мы что? Дурака тут валяем? Тоже мне, благородный следователь Шарапов. Мы здесь, между прочим, тоже хулиганов изредка ловим. И немножко даже бандитов. Слышал анекдот? Специально для тебя. Двенадцать часов ночи, звонок в отделение: «Это м-милиция?» — «Да, это милиция». — «Т-тут н-на у-улице л-лежит д-дохлая л-лошадь и в-в-воняет. Уб-берите, п-пожалуйста…»
Борис заикался очень правдоподобно. Видимо, сказывалась практика.
— Да, слышал… — утрачивая настороженность, рассмеялся Антон. — Хорошо, пиво с меня. Только, не обессудьте, ребята, попозже. Сам видишь…
— Понятно. Проблемы?
— Да нет… все пока о’кей. Информацию перевариваю…
— Смотри, запора не наживи. А про литр-метр забудь. Шутка, — отмахнулся Борис. Его гости отступили в коридор, видимо, куда-то спешили. — Всё, что в этом кабинете, эксплуатируй как своё собственное. Я на часок улетел. Если вопросы возникнут — не стесняйся, в любую дверь стукнись — помогут. Или к начальнику… Ну, бывай…
— А я про пиво серьёзно! — крикнул уже ему вдогонку Антон.
— Целовал меня милёнок
Восемь раз в затылочек, —
донеслось из коридора.
— Целовал меня милёнок
Восемь раз в затылочек, —
донеслось из коридора.
Ничего не может больше
После трёх бутылочек!.. [44]
Быстрые шаги удалились по гулкому коридору.
Панама снова уткнулся в бумажную ленту. Дочитал, пробурчал что-то себе под нос и, усевшись за стол, снял телефонную трубку.
— Аня? Ань, доброе утро. Это Антон. Да, благополучно… Слушай, Анечка, я тебе сейчас прочитаю два описания… Ага, из Сайска прислали… Ты же небось всех ваших лошадников знаешь? Может, уловишь с кем сходство?..
И Антон начал медленно, внятно читать принятые по факсу описания двух подозрительных личностей, могущих иметь отношение к пропаже коня. Анна внимательно слушала, сидя на кухне в репатриированном махровом халатике с васильками. Серёжа глядел через стол в её сосредоточенное лицо и нервно покусывал губы. Аня всё собиралась купить второй аппарат, да так и не собралась…
В это же время пропитанный влагой эфир над Санкт-Петербургом стал свидетелем совсем другого телефонного разговора. Сидя за рулём вздымающей брызги «девятки», русоволосый коренастый парень приложил к уху плоскую трубку «Нокии»:
— Херр Нильхеден? Гуннар?
Услышав ответ, поплотнее прижал трубку к уху. Тут ему пришлось перехватить руль, он притиснул телефончик плечом, и во рту стали видны золотые передние зубы. Еще пару секунд он молча слушал, затем бросил в микрофон короткое:
— О’кей! — и выключил аппарат.
Машина развернулась на ближайшем перекрёстке (очень по-хамски, едва не попав на рога гружёной «Ниве» с прицепом: с дороги, чёрная кость! барин едет!..) и помчалась в сторону Васильевского острова. Пронеслась по набережной мимо Кунсткамеры, затем по Большому к Наличной…
Она остановилась возле скромного небольшого кафе у гостиницы «Прибалтийская». Херр Нильхеден сидел за столом и хмуро ковырял вилкой яичницу с ветчиной. Коренастый, появившись в дверях, приветствовал его кивком головы. Швед молча указал ему на стул напротив. И пододвинул русскому остывающую чашечку кофе.
Разговор между ними шёл по-английски:
— Не нравится мне это, Андрей! Зря мы всё же его сюда, на эти соревнования… Да, я тоже думал, что это замечательная идея, но теперь мне начинает казаться, что она слишком опасна. Я очень рискую…
— Вот уж не согласен. Ты сам-то подумай: что, я ворованного коня должен был у себя на конюшне держать? — Владелец «девятки» энергично подчеркнул голосом «я», ткнув себя при этом в грудь пальцем. — Меня ж в городе знают! Стоило бы ему у меня появиться, народ тут же пронюхал бы. Люди кругом завистливые, а лошадники ещё и любопытны, как черти… Тут же примчались бы «конечку посмотреть»… Нет, у тебя он как у Христа за пазухой! Частная собственность иностранца — руками не трогать! А лучше и близко не подходить!.. Зря, в общем, психуешь.
— Всё так… Но больно уж много вокруг него суеты…
— Что ты имеешь в виду?
— Расковываю вчера его… Специально время поспокойнее выбрал — у боксов почти никого, все перед стартами на разминочное поле ушли… И тут, откуда ни возьмись, к нашему коню в денник лезет парень! Загорелый такой, ростом мне вот посюда, — крупный швед коснулся ключицы. — На груди — «VIP»…
