Это, конечно, была глупость и форменное мальчишество, которому серьёзные люди если и поддаются, то всего на мгновение. Антон Григорьевич остановился, потёр руками лицо и сказал вслух:
— Старый козёл.
Однако улыбаться не перестал.
Дорогу назад он нашёл частично ощупью, частично по памяти. Когда впереди показались прихожая и Маринина дверь, Панама увидел, что свет в ванной всё ещё горел. И вот тут нелёгкая толкнула его — он решил исправить чью-то забывчивость, но прежде, чем щёлкнуть выключателем на стене, заглянул в приоткрытую дверь.
Любаша сидела на облезлом от сырости стуле, облокотившись на раковину и устало опустив голову на руку. Из крана тонкой струйкой бежала вода. Любаша обмакивала пальцы и проводила ими по лбу и щекам… В первую секунду Антон не узнал девушку. Потому что пышная Любашина причёска, которую она так обожала кокетливо поправлять, висела на вешалке поверх Марининого полотенца.
Потому что пышная Любашина причёска, которую она так обожала кокетливо поправлять, висела на вешалке поверх Марининого полотенца.
А на её «штатном» месте — на Любашиной голове — вместо волос виднелся бесцветный, болезненный, реденький пух…
— Ох, простите, пожалуйста!.. — выдавил Панама и подался назад в коридор.
— Да ладно, — отмахнулась Любаша. — Входите, я не заразная. Вы умыться хотели?
Казалось, неожиданное вторжение нисколько не побеспокоило и не испугало её. Она потянулась за париком, собираясь уйти. Антон торопливо остановил девушку:
— Вы сидите, сидите… Я просто… думал, свет кто-то забыл…
— Ага, — кивнула Любаша. — Зашли, а тут такое явление.
Антон понял, что ей не хотелось снова оставаться одной. Он осторожно присел на край ванны:
— Я, честно говоря… как-то вас из поля зрения упустил. Вы вроде устали…
Любаша снова кивнула и улыбнулась:
— А я в самом деле часто теперь устаю. — И пожала худенькими плечами: — Что тут поделаешь… и где я эту лейкемию подхватила, сама не пойму. Врачи полгода дают, в лучшем случае годик…
«Блин», — только и подумал Панама. И ничего не сказал, потому что говорить в таких случаях поистине нечего. Какие-то дежурные утешения?.. Господи помилуй. Да и что вообще может до неприличия сильный и здоровый мужчина сказать девушке, которую судьба в двадцать с небольшим лет ведёт к последней черте, ничего не дав толком в жизни увидеть?!.
— Знаете что? — произнёс он наконец. — Вам с докторами, конечно, видней… и вообще, не моё дело… но, честное слово, вам бы надо на солнышко… на фрукты выбраться… Настоящие, южные, а не то, что здесь в ларьках продают.
— Мне и так Аня с Серёжкой целую корзинку вчера, — застеснялась Любаша. — Он из Сайска привёз… Абрикосы… я таких никогда и не ела…
— Значит, понимаете, о чём я толкую. Вы, в общем, долго не размышляйте, а берите-ка билет до Ростова или до Краснодара. Я вас там встречу… — Сказал бы кто Панаме ещё нынешним утром, что он выдаст подобное приглашение незнакомой, в сущности, женщине, — он послал бы шарлатана-предсказателя далеко и надолго. Однако свершилось, и он продолжал с ощущением железной правильности содеянного: — …Устрою и всё покажу. На ипподром сходим к Серёже. Я ведь тоже в Сайске живу…
— Да? — неожиданно заинтересовалась Любаша. — А правду Серый говорил, что оттуда горы видны? Вы знаете, я ни разу ещё в горах не была…
Когда они вместе вернулись в Маринину комнату, там царил византийский разврат и полное падение нравов. Радио гремело бессмертным «Хоп! Хей-хоп!», которое во дни школьной молодости Панамы подростки тайком от комсомольской организации переписывали с магнитофона на магнитофон. Теперь тайное стало явным и даже классическим. Жених и невеста, впрочем, на ритмы музыки не обращали внимания — так и топтались в обнимку на одном месте, что-то нашёптывая друг другу. Марина заангажировала Сергея, и тот, далеко не мастер танцевать, брал темпераментом: вёл монументальную партнёршу со всей лихостью истинного гусара. Аня же, оставшаяся без кавалера, выплясывала с… котом. Держала «под микитки» серого Гуталина — и знай крутилась-вертелась. Гуталин трепыхался для порядка, но не выпуская когтей, лишь стараясь достать задними лапками Анины руки…
Антон Григорьевич вспомнил, что красное вино вроде бы помогает восстановлению крови, и налил себе и Любаше «Алазанской долины»:
— Потанцуем?.
Гуталин трепыхался для порядка, но не выпуская когтей, лишь стараясь достать задними лапками Анины руки…
Антон Григорьевич вспомнил, что красное вино вроде бы помогает восстановлению крови, и налил себе и Любаше «Алазанской долины»:
— Потанцуем?..
Было далеко за полночь, когда наконец конь вышел к посёлку. Ферма, откуда пахло коровами, оказалась в его противоположном конце. Заходить на улицы Паффи не стал, предпочтя пуститься в обход — прямо через поля. За одного битого двух небитых дают… Он брёл, останавливался, щипал травку, делал ещё шаг-другой, опять останавливался… Как он устал! Неужели придётся снова бежать?.. Ничего скверного, однако, не происходило, и постепенно он успокоился. Так и не дойдя до фермы, остановился совсем. И долго стоял, низко опустив шею. В густых потёмках он больше походил на обычную деревенскую лошадь, выпущенную в ночное, чем на породистого ипподромного скакуна. Было тихо. Никто не кричал страшными голосами, не бросал спичек в бензин, не грохотал над ухом из пистолетов и автоматов… Только близкий лес шумел на ветру. Этот шум странным образом убаюкивал. Паффи перестал сопротивляться неподъёмному грузу усталости — и лёг. Чтобы почти сразу спокойно заснуть.
Под утро начался дождь…
Глава девятая
День второй
Из широких дверей в самом центре фасада длиннющей конюшни вышел невысокий мужичок — конюх маточного отделения. Он вёл в поводу карликовую лошадку.
— Да пускай бегает. Кому помешает… — бросил он невидимому собеседнику в темноту за спиной. — Может, ещё хоть чуток подрастёт на свободе-то…
Маленькая кобылка светло-песочной масти старательно поспешала за мужичком. Росту она была, ну дай Бог, сантиметров сто сорок, хотя была уже практически взрослой. Ей шёл четвёртый годок.
Так уж случается иногда в природе. Один какой-то непутёвый ген позабыл своё место в загадочной спирали ДНК… и на тебе — от великолепных чистокровных мамы и папы вместо такой же статной красавицы лошади родилась кроха. Карлица. Хотя… «карлица» — теперь так не говорят. Людей со сходной генной проблемой вежливо именуют «маленькими». Вот и про эту лошадку лучше сказать: «За конюхом поспешала, стараясь от него не отстать, маленькая, но очень изящная лошадка»…
И правда, при всей дефектности роста она была удивительно красива и пропорциональна. И к тому же привязчива и добра. Если ещё добавить яркую, очень светлую песочную масть… Удивительно ли, что серьёзные люди, занятые важным делом — выращиванием скаковых лошадей, — смышлёную малышку баловали и любили.
В два года она прошла заездку вместе с прочим молодняком. И даже заводской тренинг. Правда, ездить на ней мог только один пацан — одиннадцатилетний сорвиголова, горе школьных учителей, на совхозной конюшне времени проводивший значительно больше, чем в классе. Парнишка был несомненно талантлив: на лошадях сидел цепко, как клещ. Редкая могла высадить его из седла. Вот он-то малявку и заезжал, а потом тренировал. Но не потому, что брыкливая. Просто — кому ещё на такой крохе?
