Глава вторая
Панама
Бомбы, драки… Теперь ты получил представление, что такое скачки.
Дик Фрэнсис
Ранние детские воспоминания чаще всего отрывочны и ненадёжны, как предрассветные сны. Но бывает и так, что жизнь беспощадно врезает их в память, оставляя там навсегда.
Тошке было четыре года, когда они с мамой и папой поехали летом на юг. Однажды утром они сели в автобус и отправились куда-то вверх по горной дороге. Узкое шоссе местами было врезано в склон, и мимо окна проплывали щербатые, прихотливо наклонённые слои разноцветного камня, серого и желтоватого. Потом серпантин поворачивал, и были видны кипарисы на обочине и чаша моря, медленно отступавшая в беспредельность. «Смотри, смотри, какой вид!» — говорила мама, но Тошку больше занимал сам автобус. Странный и немного смешной. В точности как дома, но только без крыши. Он дребезжал и скрипел и еле-еле втаскивал себя на подъём, сигналя мчащимся навстречу машинам и собратьям-автобусам, а иногда уворачиваясь от них. Куда, собственно, они ехали и что было там, наверху, Тошке запомнилось хуже. А потом они двинулись в обратный путь, и теперь уже их автобус лихо мчался с горы, а встречные ползли медленно и натужно ревели моторами. Тошка устал от впечатлений и новизны и сперва начал клевать носом, затем перестал бороться с сонливостью и задремал.
Проснулся он от страшного скрежещущего удара. Судьбе было угодно, чтобы из обрыва, нависавшего над дорогой, неожиданно посыпались камни. Наверное, они ждали много лет, выбирая именно ту минуту, когда к слепому повороту, не видя друг друга, с двух сторон подъехали две машины: снизу — бежевая «Победа», а сверху — Тошкин автобус. Водитель испуганно выкрутил руль, тормозя и пытаясь уберечься от столкновения, но выбор у него был небогатый. Лоб в лоб с «Победой» — либо в кучу камней, ещё продолжавших катиться. В довершение всех бед, легковушка шарахнулась в ту же сторону, и громоздкий автобус всё-таки налетел левым колесом на крупный обломок. Скорость была приличная… автобус подпрыгнул, как игрушечный, его отбросило и с размаху швырнуло на каменную стену. Правые колёса провалились в кювет, машина тяжело накренилась, и весь борт сплющило о скалу, зубастую от торчащих осколков породы. Рваный металл тотчас же окрасился человеческой кровью…
Тошку спасли родители.
Правые колёса провалились в кювет, машина тяжело накренилась, и весь борт сплющило о скалу, зубастую от торчащих осколков породы. Рваный металл тотчас же окрасился человеческой кровью…
Тошку спасли родители. Сознательно, рефлекторно или случайно — он этого не узнал никогда. Факт тот, что папино тело прикрыло его, втиснув в мягкий мамин живот… Он не понял, что случилось. Спросонья даже посчитал было всё это игрой, но мама и папа никак не отзывались на его барахтанье, зато кругом слышались отчаянные, страшные крики… Тошка начал уже всерьёз задыхаться, когда его вытащили из-под недвижных родительских тел….
Дальнейшее он помнил хуже, и лишь одно впечаталось в память невероятно ярким стоп-кадром. Его несут на руках прочь от смятого, поваленного набок автобуса с нелепо задранными колёсами. А в автобусе много людей, и они лежат неподвижно и все как один смотрят на него, и глаза у них застывшие, полные неподдельного изумления… Особенно у одного…
Тошку усадили на камушек при обочине и надели на головку огромную чужую панаму…
Он не плакал. Сидел и смотрел, как прибывали и отбывали машины «Скорой», как появился трактор и, зацепив тросами, поставил мёртвый автобус опять на колеса. Потом автомобили начали разъезжаться. И только тогда Тошку снова кто-то заметил и стал громко кричать: «Чей ребёнок? Чей ребёнок?..»
…В пропахшем лекарствами приёмном покое больницы он тихо сидел на кушетке, пока не пришла тётенька врач. «Охти, тощой-то, ну прям заморыш, — посочувствовала она. Погладила его по головке и сделала вывод: — Из Ленинграда, наверное. — Потом удивилась: — А панама-то, панама…» Где ж было знать, что эта самая панама прилипнет к нему на всю жизнь. Войдёт в фамилию, станет прозвищем, то ироничным, то ласковым — в зависимости от обстоятельств. И даже жена в минуты наивысшей нежности будет называть его именно так. А потом случится ещё много всякого разного, и всё пройдёт, и любовь, и нежность, и жена станет бывшей…
Но покамест у четырёхлетнего Тошки вся биография была ещё впереди. Он, конечно, не осознавал, какой крутой поворот эта самая биография только что совершила. Просто сидел и ждал, чтобы за ним пришла мама, но мама всё не приходила и не приходила. Кто-то из уцелевших в автобусе, естественно, рассказал о молодой паре с ребёнком. Документы родителей вроде бы отыскались, но в неразберихе, а может, и по чьей-то халатности их вновь потеряли. В результате Тошка попал в детский дом. Позже он задумывался о том, что у него, по всей вероятности, где-то должны были быть родственники. Дедушка, бабушка, которых он смутно помнил и которые наверняка искали его. Но… в те годы крупных аварий с жертвами у нас «не было». Корабли и подводные лодки умудрялись бесследно исчезать, не то что пассажирские автобусы — и маленькие мальчики, ездившие в них с мамами и папами… Вот так Тошка остался на белом свете один. Имя-отчество свои он знал: «Антоша я… а папу — И-о-ием…» А вот фамилию: «А-я-о-ев…» — так никто расшифровать и не смог. В свои четыре года он говорил ещё не особенно хорошо…
Следователь Сайской городской прокуратуры Антон Григорьевич Панамóрев загасил очередной окурок, строго посмотрел на переполненную пепельницу и решительно встал из-за стола: «Всё. Перерыв!»
Окурки полетели в мусорное ведро, а на тумбочке ворчливо забормотал электрический чайник. Волевым порядком Антон Григорьевич переместил в самый дальний угол огромного стола стопку уголовных дел, отработанных за день. На освободившееся пространство легла расстеленная газета, а сверху — пакет, распространявший запах пряностей и баранины.
Сегодня, возвращаясь с очередного места происшествия в прокуратуру, Панаморев заглянул к знакомому калмыку, — тот недавно открыл своё дело и вовсю торговал манты — восточными пельменями, крупными, как пирожки. Состав фарша был коммерческой тайной, но манты оставались необычайно вкусны даже застывшими. Хотя сам калмык — знаток и гурман — в таком виде их есть бы точно не стал…
Антон Григорьевич включил радио.
Запах пряной еды, шум закипающего чайника, тихая музыка и мягкий свет от настольной лампы умудрились на время превратить казённый кабинет в уютную комнатку. Преображению не могли помешать даже стены, покрытые самой что ни есть «сортирной» зелёной масляной краской. Ещё в его кабинете имелся старый-престарый диван с очень высокой, в рост человека, местами лопнувшей спинкой. Панаморев беспардонно плюхнулся поперёк и потянулся так, что захрустели суставы. Закрыл глаза и застыл минуты на две. Потом резко вскочил, ринулся к настежь раскрытому зарешёченному окну, схватился обеими руками за прутья (те даже зашатались в гнёздах) и шёпотом закричал в темноту:
— Сво-бо-о-о-ду-у…
Накопившееся напряжение постепенно начало уходить. Закрепляя эффект, Панаморев тряхнул стариной и, подхватив воображаемую партнёршу, сделал по комнате несколько замысловатых танцевальных па. Когда-то он танцевал с удовольствием и очень даже неплохо, но те дни, как и почти всё хорошее в его жизни, давно миновали. Ни на танцы, ни на вечеринки он больше не ходил, и партнёрши всё чаще были, как вот теперь, воображаемыми…
