Панама нахмурился:
— Например?
— Пожалуйста. Напоить или накормить перед скачкой — и куда ему с полным-то пузом? И других мулек немерено… Одно скажу я вам, Антон Григорьевич, — тёмное это дело, скачки…
— Ну так что? — добивался Панама. — Анисимов его поил перед заездами?
— Сам — нет. Там и других хватает…
— Но знал, что с конём делают?
— Может, и знал. Попробуй докажи…
— Но инициатива — его?
— Говорит — нет…
— Ну Господь с ним, с Анисимовым твоим, потом с ним разберёмся. Ещё что?
— Был я, Антон Григорьевич, на железнодорожной станции. Никакого коня там в те дни вагоном не отправляли. Всё очень просто. До гениальности… В одни ворота ввели, в другие вывели. Погрузили в коневоз — и адью! И никто эту машину, что характерно, не видел и не слышал. А скорее, просто внимания не обратили. Их там вокруг…
«…78 RUS», — снова вспомнил Панама. Но всё же спросил:
— А охрана? А пропуска?
— На погрузку въездной пропуск не нужен. А на выгрузке… там охрана привыкла, что коней на ипподром часто привозят. И своим ходом со станции, благо недалеко. Они с ипподромовских и не спрашивают…
— Я-а-асненько, — протянул Панаморев. — То есть история у нас, Олежек, наклёвывается прелюбопытнейшая. Всё понятно, что ничего не понятно. А деятель этот, ну, что жокею двести баксов всучил, больше на ипподроме не появлялся?
— Нет, Антон Григорьевич. Ни разу. Я всех опрашивал: и администрацию, и на других отделениях… Никто больше не видел…
Панама ненадолго задумался…
— Ладно… Олежек, а что у нас по убийству? По пенсионеру-тотошнику?
Молодой опер снова зашуршал бумагами, принялся говорить…
Дождь почти прекратился. Тяжёлые капли, нещадно лупившие по спине и бокам, рассеялись мелкой водяной пылью, плававшей в воздухе. Над травянистой низиной, где люди выстроили посёлок, повис туман. Ближе к лесу он становился плотнее, а непосредственно возле домов обретал прозрачность — тепло разгоняло его.
Пока длилась ночь, Паффи всё ближе и ближе подходил к человеческому жилью… Утро застало его возле небольшого, аккуратно сложенного стожка в двадцати шагах от одного из домов на окраине. Дождь промочил старого коня до костей, сделав его из гнедого караковым. Вода стекала по морде, капала с ресниц. Грива и хвост слиплись. Лишь кое-где в пахах и под мышками шерсть оставалась сухой…
Паффи продрог, как никогда в жизни.
Привыкший к тёплой конюшне, он тяжело перенёс сегодняшнюю ночь… По телу волнами пробегала дрожь, и сейчас он, наверное, не шарахнулся бы ни от каких выстрелов.
Он стоял неподвижно, низко опустив голову, как это делают под дождём почти все деревенские лошади: если не шевелиться, под вымокшей шерстью сохранялись хоть какие-то остатки тепла…
Со стороны казалось — он спал. Но глаза его были открыты.
Подул утренний ветерок… лёгкий, еле заметный… Он показался Паффи зимним бураном. Холод жалил тысячами ледяных игл… и по-прежнему никто не спешил завести старого коня в уютный денник, накормить, закутать попоной…
Спасаясь от холодного воздуха, Паффи медленно обошёл стожок с другой стороны и плотно прижался к нему. Сено, тронутое дождём, сперва холодило, потом боку стало тепло. Конь опять опустил голову и застыл…
Дверь в доме скрипнула и открылась.
На веранде появился крупный мужчина лет сорока пяти. Он глянул на небо и рассердился:
— Гляди ты! Такой чудный вечер, а с утра… Вот уж запогодило, так запогодило… Хляби небесные… — И двинулся к сарайчику, в котором ночевала корова.
Оттуда с подойником в руках появилась жена:
— Коля, ты её поближе к кустам привяжи. Там не кошено, травка получше… И мне с подойником недалеко…
— Угу, — согласился мужчина. Топать Бог знает куда по мокрой траве ему и самому не хотелось. — Слышь, Галь? Как запогодило-то, а?.. Хорошо хоть, вчера с сеном управились… Ты как чуяла!
— Ну вот. А ты всё — в выходные да в выходные. Баб слушать надо! Сиди теперь в доме, чай пей да на стожок свой любуйся. И дело сделано, и сердцу спокойно…
И оба как по команде поглядели на творение рук своих — небольшой, аккуратно смётанный стожок, высившийся почти сразу за заборчиком огорода…
— А это ещё что за..? Вот чёрт! — ругнулся мужчина. — Галь, смотри, конь сено наше жрёт!.. А ну, пошёл!!!
И, как был, без сапог, просто в сандалиях на босу ногу, побежал, размахивая руками, по густой, пропитанной дождём траве к изгороди. Брюки тотчас же промокли до самых колен.
Конь приподнял голову и безнадёжно посмотрел на мужчину. Кажется, его опять прогоняли…
— Пошёл!!! Кому говорят!..
Мужчина запоздало остановился, посмотрел на липнущие к ногам брюки и сокрушённо хлопнул себя ладонями по коленям:
— Ну вот, только треники снял!.. Галя!.. Мне в контору сейчас, а я вона покуда промок…
Мужчина стоял посреди огорода: возвращаться домой — мокро; до нахальной чужой лошади у коровкиного стожка — не добежал… а сверху, как назло, опять начинал моросить дождик…
При том что конь, похоже, от стожка отходить и не собирался.
— Галь, ну что за напасть такая?
Лезть через изгородь в парадных, пускай даже вымокших брюках мужчине ужас как не хотелось, но и возвращаться ни с чем… раз уж побежал…
— А чего ты рванул, как тебе солью в зад стрельнули? — резонно поинтересовалась жена. — Чай, не мальчишка… а солидности… Иди в дом, горе луковое… тоже мне, директор. Другие штаны дам… Да сапоги надень наконец!
Мужчина снова посмотрел на виновника всех своих бед.
— Ты что же это, изверг, делаешь? — спросил он с тихим отчаянием. — Я для тебя его складывал? Вали отсюда, говорю, пока лесину об тебя не переломал!
Но вместо того, чтобы послушаться грозного окрика и отойти от стожка, конь выдернул из него пучок свежего сена и… вопреки всякой человеческой логике медленно направился к изгороди…
— Ах ты, шельмец! — окончательно рассвирепел мужчина.
— Я для тебя его складывал? Вали отсюда, говорю, пока лесину об тебя не переломал!
Но вместо того, чтобы послушаться грозного окрика и отойти от стожка, конь выдернул из него пучок свежего сена и… вопреки всякой человеческой логике медленно направился к изгороди…
— Ах ты, шельмец! — окончательно рассвирепел мужчина. — Тебе чего, летом травы мало? — И вдруг сделал открытие: — Эй, Галь! А конь-то не наш!.. Не совхозный…
Бывший молочный совхоз давно превратился в акционерное общество, но память по приказу не вытравишь: как Санкт-Петербург до сих пор для многих был Ленинградом, так и здешние жители во главе с директором (а это был именно он) своё «АО» именовали по привычке совхозом.
Директор Николай Николаевич между тем перестал гнать коня и принялся с любопытством рассматривать необычного гостя. И вынужден был признать, что таких статей в лошади он никогда ещё не видал. Сухая, прекрасно очерченная голова; длинная, красиво изогнутая шея; тонкие, точёные ноги… Да. Конь был не только не совхозный, но и вообще определённо не деревенский. На таких у нас только по телевизору и полюбуешься…
— Ты посмотри… красивый какой, — снова обратился Николай Николаевич к супруге, терпеливо дожидавшейся на крыльце. — Наверняка породистый! Шёрстка-то, шёрстка… все жилочки насквозь видно. Галь, ты только поди сюда… ты только глянь…
Галина Ильинична приподняла двумя пальцами подол фланелевого халата и уверенно ступила на мокрую траву босыми ногами.
