Экспозиция была делом всей жизни жены Йона, Маргареты.
— Вот так сервировали воскресный обед горожане, когда этот особняк был только-только построен, — поведала она Цыбуле, с удовольствием ведя его из комнаты в комнату. — А этот стол накрыт для Рождества. Видите свиную голову на блюде?.. В некоторых странах жарят индеек, но мы предпочитаем свинину. А у вас, в России, как празднуют Рождество? Мы, конечно, бываем у наших друзей, у Путятиных, но они живут в Швеции уже так давно…
Маргарета фон Шёльдебранд казалась чем-то похожей на Йона. Как оно и бывает обычно между супругами, сорок лет прожившими душа в душу. Она была невысокая, подтянутая, седовласая и… молодая.
«Водку хлещем», — едва не ляпнул Цыбуля. Доброжелательное любопытство Маргареты неуловимо напоминало бесцеремонную экстравертность Кристины. Какое там Рождество, какие традиции, если у нас Новый год-то с ёлками отмечать разрешили только в тридцать каком-то?.. Перед Василием Никифоровичем были люди, чьи предки четыре столетия прожили в одной и той же усадьбе, не зная ни революций, ни коллективизаций, ни каких следует войн. Что они — даже если честно попробуют — могут понимать о России?.. Он вспомнил свою Марьяну Валерьевну и мысленно поставил её рядом со шведской ровесницей. У одной — лёгкая походка и на точёной руке — неброское бриллиантовое кольцо. У другой — застарелый радикулит и распухшие суставы, от которых он, Цыбуля, каких ей только притирок из-за границы не привозил. У Маргареты — родовая усыпальница предков до Бог знает какого колена, прекрасное образование, счёт в «Хандельсбанкене», на котором, как утверждают, держится шведская экономика… и в возрасте, когда, по мнению среднего россиянина, на похороны надо копить, — путешествия, велосипед, лыжи, седло… плюс все ухищрения косметики и правильного питания, чтобы быть молодой. А у Марьяны? Расстрел отца, оккупация (факт, наличие которого в биографии потом пришлось ещё и скрывать), работа на износ — год за годом, без праздников и выходных… улетевшие в трубу сбережения… и полная неизвестность в том случае, если он, Цыбуля, возьмёт вдруг помрёт и в «Свободу» придёт новый руководитель. Вот так. Вроде бы на одной планете живём. А друг друга понять — что с марсианами объясняться…
— Супруга обычно пирог с капустой печёт, — сказал он Маргарете. — А мать раньше окорок запекала. Они обычно поросёнка держали…
Княжна Оленька перевела, и Маргарета, не ведая, какую бурю чувств вызвал простой вопрос, обрадовалась сходству традиций. Потом повела Цыбулю в следующую комнату:
— А вот это — свадебный стол конца прошлого века. Здесь выставлен тот самый сервиз, которым пользовались на свадьбе дедушки и бабушки Йона.
Василий Никифорович бывал во многих музеях — поездил, слава Богу, по белому свету и с делегациями, и один, как вот теперь. И давно уяснил, чем отличается, к примеру, Виндзорский замок в Англии от нашего Эрмитажа.
Эрмитаж стал бывшей царской резиденцией уже так давно, что всякий жилой дух из него начисто испарился. А в Виндзорском замке — живут . И это чувствуется. Каким органом — неведомо, но чувствуется безошибочно и мгновенно.
Точно такое же ощущение было у Цыбули и здесь. Дом был ЖИВОЙ. Да ещё учесть явный талант Маргареты: она не просто расстелила скатерти и выставила посуду, наполнив её хорошо сделанными муляжами еды. Казалось, от каждого из столов только что отошли люди — подышать свежим воздухом, потанцевать, поболтать, — и вот-вот вернутся, чтобы продолжить прерванный пир, войдут в двери одетые в старинные платья, ещё не успевшие стать ветхими историческими реликвиями. Впорхнёт под руку с мужественным женихом юная и прекрасная наездница — бабушка Шёштин…
«Когда Заказа-то выручать будем?..» — прозвучало над ухом у Цыбули так отчётливо, что Василий Никифорович вздрогнул.
— Этот сервиз, — продолжала Маргарета, — извлекали и на нашу с Йоном свадьбу, а когда женился наш сын Бьёрн, мы брали его уже отсюда, из музея. В следующий раз, надо думать, он понадобится нашим внукам. У вас есть внуки, Василий?.. Правда, как ужасно быстро они вырастают?.. Кажется, только что был малышом, не успеешь оглянуться, а он уже взрослый… Вы же знаете, какая сейчас молодёжь? Никто не женится, не хотят ответственности. Но мы своих, кажется, правильно воспитали…
Назавтра вновь был тёплый и тихий, прогретый осенним солнышком день — истинное бабье лето, — и Василий Никифорович, плюнув на официоз, наконец-то вытащил из чемодана джинсы. Те самые, местами вытертые добела, против которых так энергично возражала заботливая Марьяна Валерьевна.
Когда фон Шёльдебранды устроили в старом доме музей, семья перебралась в уютное жильё, возведённое к тому времени на другом конце острова, за крутым гранитным холмом. Гранит в этой части Швеции вообще прёт из-под тонкого слоя почвы повсюду, в какую сторону ни посмотри; стокгольмское метро почти полностью вырублено в скале, да и улицы с пригородными шоссе местами вспарывают каменные лбы, встреченные на пути. Фон Шёльдебранды предпочли не кромсать, а найти с природой гармонию. В результате бордово-красный дом, увенчанный неизбежной спутниковой тарелкой, идеально уместился на неровном склоне холма. С подъездной дорожки дом казался одноэтажным. При ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что уровней в нём аж целых четыре. Это не считая подвала и чердака.
Василия Никифоровича, как принято у шведов, поместили в гостевом домике. Домик размером с контейнер для морских перевозок выглядел игрушечным, но внутри был оснащён всем необходимым для жизни: регулируемое отопление, крохотный удобный санузел, микроволновка, холодильник с продуктами… Не говоря уж про спальное место из двух больших и сугубо отдельных, но легко сдвигаемых вместе кроватей.
В одну из этих кроватей Цыбуля накануне, как и мечтал, рухнул — и уснул чуть ли не прежде, чем голова коснулась подушки. Хотя был уверен, что за всякими тягостными размышлениями проваляется без сна до утра.
На сегодня ничего особенного не планировалось, и Василия Никифоровича не беспокоили. Дома ему редко удавалось выспаться всласть; вот и теперь «внутренний таймер» заставил Цыбулю проснуться, когда дома, в Михайловской, едва минуло шесть утра. Увы! До стокгольмского времени таймеру не было ни малейшего дела. Посмотрев на часы, Василий Никифорович мысленно ахнул и стал было лихорадочно одеваться, но потом махнул рукой и отставил всякую спешку. «А ну их, в самом-то деле. Когда проснулся, тогда и проснулся, и подите вы все…»
Он ополоснулся под душем, натянул вытертые «миллионерские» джинсы, добавил клетчатую шерстяную рубашку — и со стаканом апельсинового сока в руках вышел на маленькое крыльцо.
Возле дома была устроена конюшня, несколько ограждённых белыми заборчиками левад, манеж с невысокими — для ребятишек — препятствиями и даже учебный скаковой круг. Солнце ярко светило сквозь неподвижные сосновые ветви, и Цыбуля заслонил рукой глаза. Читал он в очках, но вдаль был ещё зорок. Перед конюшней стояла на привязи лошадка исландской породы, коренастая, крепенькая, с мохнатой гривой и длинным пышным хвостом. Внучка Йона, Ингеборг, облачённая в оранжевый непромокаемый комбинезон и большие резиновые сапоги, усердно мыла лошадку, поливая из шланга. Мыльная пена стекала по крутым серым бокам. Лошадка стояла спокойно, только иногда потряхивала головой. Никому не пришло бы в голову в сентябре месяце намывать прямо на улице чистокровного верхового коня, но, видно, правду говорят — исландскую лошадь, «лошадь Богов», никакими погодными условиями не прошибёшь…
