Веки опускаются, опускаются…
…Резкий вскрик ночной птицы!
…Хрустнула веточка… Что это?.. Кто?!
И так — без конца…
Старику уже стало казаться, что эта жуткая ночь не кончится никогда. Но веки вновь тяжелели… Наливались густой озёрной водой…
Конь не заметил, как сначала поблекли звёзды, как непроглядно-чёрная чаща стала понемногу делаться серовато-прозрачной…
А потом сделалось мучительно холодно.
Предрассветный туман прядями и волокнами выползал на полянку. Конь погрузился в него сперва по запястья, потом по грудь… и наконец не стало видно даже верхушек деревьев — всё поглотило сплошное белое молоко.
Лес затих. Замер в ожидании утра… Даже злющие комары исчезли куда-то, наверно, отправились отдыхать после ночи трудов…
Паффи так и не двинулся с места. Стоял, смутно видимый сквозь клубы плотного утреннего тумана… похожий на кем-то забытое в лесу, но всё ещё прекрасное изваяние…
Часа через три наконец-то чиркнули по верхушкам деревьев первые лучики солнца. Сначала робко, потом всё уверенней и громче запели, загомонили ранние птицы. И лес сразу ожил, стал наполняться звуками.
Мирными и нестрашными звуками, совсем не такими, как ночью.
А конь всё стоял и стоял неподвижно, низко опустив шею…
Через час солнце поднялось уже достаточно высоко, его яркий свет и ещё слабое утреннее тепло наконец достигли полянки. Туман окончательно рассеялся. И насквозь промёрзшему за ночь старику показалось, будто его шёрстку тронули ласковые, знакомые, тёплые руки…
Как хорошо и покойно…
Конь приоткрыл глаза и заново осмотрелся.
Если бы он умел улыбаться, он бы улыбнулся сейчас. Но он лишь вытянул шею, сморщив и раскрыв губы, и легонько принялся гонять воздух туда-сюда ноздрями, пробуя и смакуя запахи летнего утра.
Яркий солнечный свет немножко резал глаза, но отворачиваться от него не хотелось.
И лес, такой страшный в ночи, выглядел вполне дружелюбным. Такого — весёлого, согретого утренними лучами — конь его уже не боялся.
Он до того вымотался за ночь, что усталость отогнала даже страх. А может, просто начал привыкать понемногу…
Паффи наклонился, захватил губами изрядный пучок сочной травы, обильно пропитанной утренней росой. Неспешно принялся есть. Затем со вздохом подогнул ноги и грузно, всем телом опустился на мягкий зеленый покров. Ещё несколько раз, уже лежа, он отщипнул травки. Благо она была рядом и было её множество. Вяло начал жевать, но стало так трудно держать голову на весу… Веки окончательно наползли на глаза… И конь глубоко заснул, пригретый набирающим силу утренним солнцем, убаюканный ласковым шорохом листвы.
Когда ноздри коснулись земли, окружающее для него уже не существовало…
Следующий звонок, сделанный в эту ночь Василием Никифоровичем, был в Санкт-Петербург. Но не Сергею. Цыбуля звонил генерал-лейтенанту Олегу Павловичу, которого знавал когда-то ещё полковником КГБ. Теперь Олег Павлович сидел в так называемом Большом доме и был много круче, к примеру, заместителя начальника местного УВД. Фамилия генерала была Дегтярёв…
Глава шестая
Не верь, не бойся, не проси…
НВОВДО: «Не тронь вора, он всегда даст оборотку (сдачу)».
Воровская татуировка
Да здравствуют продуктовые базы! И родственники некоторых сотрудников прокуратуры, на этих базах работающие!.. Подарок для именинника превзошёл все ожидания, а на ту сумму, что собирали, и подавно. Из увесистого пластикового пакета торчала палка твердокопчёной колбасы, притом не какой-нибудь импортной эрзац-салями, а нашей, отечественной, из настоящего мяса с крупинками белоснежного, деликатесного жира, в правильной, из настоящей кишки, оболочке. В углу пакета, навевая самые приятные предвкушения, обрисовывались характерными силуэтами аж три бутылки армянского коньяка. Всё оставшееся пространство занимали банки и баночки, кульки и кулёчки — и просто россыпь мелкой кондитерско-гастрономической роскоши…
Антону исполнялось тридцать пять лет. Пора уже было превращаться в солидного Антона Григорьевича…
Важняки со старшими следаками уединились в кабинете виновника торжества, предусмотрительно заперли изнутри дверь, украшенную табличкой с надписью «Следователь по особо важным делам Панаморев А. Г.», и принялись торжественно доставать из пакета «вещественные доказательства» праздника.
В те времена Панаме в голову не пришло бы купить бутылку и «приговорить» её в одиночестве. А посему благоуханный продукт, на этикетке которого Армения ещё числилась союзной республикой, был торжественно распределён по пластмассовым стаканчикам — и употреблён сообща.
…Позже, когда Панама перебирал в памяти события того вечера, ему неизменно вспоминалось классическое: «Из мёртвой главы гробовая змея, шипя, между тем выползала…» Действительно, ведь в то самое время, пока разливали душистый коньяк, резали ветчину и лимон и желали Антону всего самого доброго, — в это самое время где-то рядом шли своим чередом никак от него не зависевшие события. События, в результате которых…
От него в самом деле мало что зависело. Даже день рождения, который они отмечали, был ненастоящий. В четыре года он понятия не имел ни о каких датах — день подарков и именинного пирога просто наступал, и всё. Так что если бы, к примеру, детдомовские работники поставили в его бумагах другое число…
Но и сам он в своих тогдашних поступках изменил бы немногое.
Разве что… Когда они уже начали собираться, Панама от самой двери кабинета вернулся к служебному сейфу и достал тонкую папочку с только что начатым делом: «Три дня выходных, дома и покумекаю не спеша…»
Вот этого делать уж точно не следовало. Благими намерениями, как известно…
На дворе стояла тёплая осенняя ночь. В небе ярко мерцали звёзды. Было удивительно хорошо.
Пластиковый пакет самым несолидным образом висел у него через плечо. Он уже не грозил разорваться под собственным весом, но по-прежнему отрадно тяжелил руку, и твёрдокопченая выглядывала наружу, словно царский скипетр. И назавтра отсвечивала далеко не лишняя в жизни перспектива выспаться, как говорят, на все деньги…
Антон закурил сигарету, улыбнулся чему-то и не спеша побрёл по ночному городу. Даже принялся от избытка хорошего настроения тихонько насвистывать себе под нос. Докурив сигарету, он щелчком отправил окурок в ближайшую урну. Не попал. Подошёл, поднял окурок и аккуратно определил его в положенное место. «Бывает всё на свете хорошо, в чём дело — сразу не поймёшь…»
Наверно, такое вот состояние вкратце и называется — «навеселе».
Панама пересёк улицу и двинулся вдоль штакетника какого-то детского садика. Скамеечки, качели-карусели и домики-пряники, до утра покинутые ребятнёй, смутно угадывались в темноте. Он, помнится, как раз сунул руку в карман за очередной сигаретой, как вдруг из-за забора раздался истошный девичий крик:
— По-мо-ги-и-ите!!!
Крик оборвался так, как будто кричавшей заткнули рот. Панама услышал возню, доносившуюся из одного домика-пряника. И опять — слабый, тут же оборвавшийся призыв о помощи:
— Пом-м-м-ммм…
Панама не раздумывал: тут же перемахнул забор и бросился к домику. Выпитый коньяк не лишил его ни координации, ни быстроты — Антон был очень крепок на алкоголь. Домик стоял довольно далеко от дорожки, но он пролетел детсадовскую территорию в несколько огромных скачков. Мельком глянул в резное окошко, из которого днём высовывались смеющиеся либо зарёванные детские рожицы… Успел заметить на забавно-игрушечном столике распластанное девичье тело. Юбка была задрана на голову, и обнажённые бёдра представали, так сказать, в негативе: впотьмах отчётливо белел узкий треугольничек трусиков. И на его фоне — сразу две пары рук. Маленькие девичьи, сжатые в судорожной попытке прикрыться. И ещё чьи-то. Уже отдиравшие их, уже разводившие в стороны.
