В лаборатории я застал Касыма Нахартека, оживленно обменивавшегося знаками с Иваном. Касым был весел, Иван, похоже, напротив, чем-то раздражен.
— Беседуете? — спросил я, подходя к молодым людям.
— Разговариваем. — ответил Касым. — Только как-то странно получается. Иван даже не знает, как правильно произнести свое имя…
— Постыдись, Касым, — укорил я Нахартека. — Иван немой, разве можно над этим смеяться?
Сказав это, я вспомнил, что студент не глухой, и прекрасно нас слышит.
— Нет, нет, я не хотел сказать ничего обидного, — с жаром заявил Нахартек. — Я понял, что Иван немой, и понял, что он не глухой. Но нехорошо, когда ты говоришь, а твой собеседник отвечает тебе жестами. Вот я и решил поговорить с Иваном на языке, который использует он сам.
Когда я был маленький, у нас в деревне жил немой русский, и я с ним дружил. Прекрасный был человек, добрый и честный. Он научил меня азбуке глухонемых, и я хорошо ее знаю. А этот студент меня не понимает. Только пытается все время что-то написать. Зачем же писать, когда я отлично понимаю глухонемых?
Иван безнадежно махнул рукой. Я заметил, что он неловко ее держит. Похоже, на ладони была кровь.
— Что это? — заинтересовался я.
— И я о том же, — расхохотался Касым. — Что, спрашиваю у него, весь день по канату лазил, ладони ободрал? Или ночью тайный ход роешь?
Иван мрачнел все больше.
— Может, смогу помочь? Мне доводилось изучать медицину, — заявил я, ненастойчиво попытавшись взять руку студента в свою. Но тот вдруг круто повернулся и побежал.
— Странно, — заметил я. — Чего он стесняется? И ты хорош — зачем к нему пристал?
— Да так, я просто поговорить хотел. Протянул руку поздороваться, он назад отводит. Что, думаю, язычников здесь уже за собак держат? Или дело в том, что я кабардинец? Он понял, что я обиделся, показывает руку. И смутился сразу. Будто нехорошим чем занимался…
— Действительно, странно, — заметил я. — И морщился он, когда бочку со мной тащил. Или он бочкой ладони натер? Работа здесь у ребят, как я понял, не очень пыльная…
Касым облокотился об электростатическую машину и заметил, показывая свои руки, все в ссадинах:
— Не то что у нас. Сегодня учились паромет разбирать. Это еще хуже, чем пневматическое ружье. Потому что паромет большой, детали тяжелые. И каждую вручную подогнать надо. А с ружьем мы вчера тренировались. Деталей больше, но о них хоть руки не сбиваешь. Только у Ивана мозоли от копания, а не от чего другого. Уверен.
— Почему? — поинтересовался я.
— Черенком лопаты по неопытности можно так ладонь повредить, — объяснил Нахартек. — Если без привычки работаешь. Сначала мозоль натираешь, потом кожа срывается… Неприятно, я скажу… Сам в деревне жил, в поле много работал, знаю.
Сам я повреждений на руке Ивана не видел и был вынужден полагаться на выводы друга.
Однако же… мозоли, и предположительно — от копания… Не закапывал ли горемычный, скромный Иван свои жертвы? Да так поспешно, что сбил в кровь руки?
Если сначала в темных делах можно было поневоле заподозрить постоянно находившегося в лаборатории Константина, то теперь нельзя было равнодушно относиться к Ивану. Так называемому немому. Немому, который совсем не знал языка жестов.
Мы с Касымом присели за столик, свободный от оборудования. Прямо передо мной оказались личные шкафчики студентов, работавших в лаборатории. Медные таблички наличествовали только на семи шкафчиках из восьми. Слева направо стояли шкафы Терентия Дорошенко, Дмитрия Самоиленко, Семена Протасова, Константина Тоцкого, Олега Кучмасова, Ивана Иванова и Дмитрия Белова.
Из надписей на шкафчиках я узнал наконец фамилии Ивана и Константина. Если последний имел аристократическое, знаменитое еще в старой Руси родовое имя, то Ивановых всегда было предостаточно. И анонимки чаше всего подписывали этой фамилией. О Кучмасове и Белове я до сих пор не слышал. Кто такие? Где сейчас? Может быть, уже окончили университет, а таблички со шкафов не сняли?
В разгар нашей беседы к шкафчикам подошел Константин. Вчера, в то время, когда исчез Терентий, его в лаборатории не было.
Вчера, в то время, когда исчез Терентий, его в лаборатории не было. Да и сегодня утром тоже. Что, вообще говоря, довольно странно — обычно студент не отходил от приборов.
— Не присядете ли с нами, господин Тоцкий? — предложил я.
Константин испуганно вздрогнул, вгляделся в наши лица и опустился на лавку рядом со столом.
— Работаешь здесь? — поинтересовался Касым.
— Практикуюсь, — ответил Константин.
— А что же вчера тебя в лаборатории не было? — прямо спросил я. — Да и сегодня ты не спешил…
— Болел, — мрачно ответил Тоцкий.
— Теперь выздоровел?
— Выздоровел.
— Про Терентия слышал?
— Кто же не слышал? — глянув на меня исподлобья, ответил Константин.
— И как считаешь, кто виноват?
Студент задумался. В глазах его отразилась тоска.
— Если бы я не был ученым, ответил бы: дьявол, — решительно заявил он.
— А что мешает так заявить ученому-богослову? — спросил я.
— Я не богослов. Но ответ знаю. То, что дьявол не вмешивается напрямую в дела людей. Ему это запрещено. Только через своих слуг. Но и слуг у него достаточно.
— И какой же слуга в ответе за это? Зверь, человек? Неизвестный или свой?
Константин пристально посмотрел на меня:
— Я знаю, что нахожусь на подозрении. Но я не имею к этому никакого отношения. Если бы не работа, я бы с удовольствием отсиделся в камере. В Краснодарскую тюрьму никакая тварь и никакой враг не пролезет. И без меня все это продолжалось бы.
— Такой оборот событий может доказывать только то, что ты не один, — заявил я. — А невиновность твою не докажет.
— Разве кто-то может в таком ужасном деле полагаться на другого? — задал довольно странный вопрос Константин. — Ведь зло предает зло.
— Но я могу поверить, что это не ты, — заметил я. — Если ты позволишь погрузить тебя в состояние транса и задавать вопросы. При свидетелях. Тогда ты правдиво ответишь на любой вопрос, и подозрение с тебя будет снято.
Константин вскочил, словно я плюнул ему в лицо.
— Черное колдовство! — выпалил он. — Никогда не соглашусь!
Он сорвался с места и убежал в сад. Оставалось только гадать: действительно ли он пекся о своей нравственной и душевной чистоте, или боялся применения «правдосказа»?
— Ты-то зачем приходил? — спросил я Касыма. Тот смотрел на меня с легкой долей ужаса. Видно, и ему мое предложение не слишком понравилось.
— Просто проведать, — тусклым голосом ответил Нахартек. — Одну лекцию отменили. Сейчас обратно пойду.
— Садом не ходи, — посоветовал я ему.
— Да, конечно. А парень наверняка решил, что ты силой чар хочешь заставить его признаться в совершенных преступлениях. Даже если он их не совершал.
— Почему ты так считаешь? — спросил я.
— Да потому что я на его месте подумал бы точно так же. С тобой страшно иметь дело, Сергей.
— Вовсе нет, — усмехнулся я.
— Да, — убежденно заявил Касым. — Но я тебе верю. А почему тебе должен верить Константин?
— Пожалуй, ты прав, — согласился я. — Здесь меня считают чужаком — так же, как и в Бештауне.
Константину я почему-то верил. А вот Ивану Иванову — не очень. Что-то в его поведении сильно настораживало. Да и немота… После разговора с Касымом я очень сомневался, что он на самом деле немой. Тем более что слышащий немой — довольно редкое явление. А язык у Ивана, похоже, был на месте.
