* * *
На берегу речушки, прихотливо извивающейся меж здешних холмов и перелесков, горел костёр. Искры светлячками улетали в ночное небо, всё пытаясь достать, достать до него — и стать звёздами. А рядом прямо на песке сидел задумчивый, крепкий темноволосый парень в почти по-адидасовски щеголеватом спортивном костюме — только из стереосинтетика, не боящегося, как известно, ни химии, ни огня. И смотрел, смотрел в пламя — тем самым, зачарованным взглядом, что и наши пращуры тысячи лет назад, когда после-еды-но-перед-сном в голову иногда забредают одна-две умные мысли.
Например, как сегодня: да или нет?
Кому-то такой жёсткий детерминизм да бескомпромиссность могли бы показаться чересчур того… этого. Но мы-то с вами всё понимаем?
Рядом мелькнула тень — да-да, именно светлая тень в ночи — и к огню вышла Изельда Фирр.
Только сегодня, против обыкновения, не загнанной серой мышкой, но изящной симпатяжкой в серебристом, шикарно облегающем платье предстала она в отблесках пламени. Ещё бы — только что закончили отмечать новоселье! И широко гуляли, по обычаям неведомой, далёкой и заснеженной России. А теперь деда-механика уложили спать подальше, в одной из гостевых комнат под крышей, благо он храпел как неисправный гипердвигатель. Шумную банду детворы распихали по комнатам второго этажа — вместе с ещё несколькими подгулявшими соседями, не чувствующими в себе сил добраться до родных пенат…
Она присела рядом. Осторожно, словно боясь обжечься, погладила непокорные жёсткие волосы, провела пальцем по щеке.
— Ты простишь меня когда-нибудь? Ну сволочь я, идиотка полнейшая и законченная стерва — ты это от меня хотел услышать? — её тихий голос оказался всё же громче ночного ветерка.
— Не говори так… — и всё же то, что он не отстранился, внушало ого-го какую надежду!
Чуть склонив голову, так, что чёлка из отпущенных подлиннее из-за одного только намёка Алекса волос шевельнулась, Изельда чуть призадумалась. С надеждой и сомнением посмотрела в профиль на фоне пламени, чувствуя что больше всего сейчас хочет завыть в голос и броситься на шею. И прижаться всем телом — к нему…
И всё же она сдержалась.
— Иди ложись, Алекс. Я умудрилась оставить свободной спальню на первом этаже…
— А ты? — взглянувшие на неё глаза странно блеснули — то ли сполохом костра, то ли ещё чем.
Она уронила взгляд в огонь и упрямо промолчала. Но всё же не стала сопротивляться, когда две крепкие руки подхватили её. А едва мужчина с женщиной на руках неспешно, чуть торжественно шагнул через порог дома — их дома! — всё-таки не выдержала. Обхватила за шею, жадно и нетерпеливо нашла его губы…
Мир бешено завертелся винтом, проваливаясь в сладкие и такие долгожданные тартарары. Да туда ему и дорога, по правде-то говоря. Ведь главное, что ответ оказался — да! Да, да и тысячу раз да!
* * *
Злые ветры веют над этой землёй. Иногда горячие и обжигающие, словно удар плети, иссушающие в душах свет. И тогда в сердцах людских мутной волной вскипают жажда и ненависть. И летит неслышный стон по городам и весям, и бьются похоронным звоном набатные колокола. Самолёты сбрасывают бомбы на мирные города, а гордые рыцари с крестами на щитах рубят головы смуглым южанам. Но иногда прилетают и холодные, светлые посланцы ледяных бездн, принося с собой чистую и сладостную свежесть. И тогда из-под пера ясноглазой Ахматовой вылетают бессмертные строки — а в небольшом домике счастливо улыбающийся Моцарт покрывает листы стремительным и нетерпеливым нотным знаком…
В чистом и ясном небе мелькнула громадная хищная тень, затмевая собой звёзды. И она, задремавшая от такого родного и убаюкивающего ощущения полёта, с неудовольствием приоткрыла один глаз. Это оказался он — в своей неизменно синей с белым чешуе. Лишь однажды он на время принял боевой вид… да-да, тот самый — цвета чёрного золота. А нынче снова при параде.
— Привет, модница, — фыркнул он, с интересом присматриваясь к подруге. С улыбкой, так странно смотрящейся на драконьей морде, он отметил красивый, так идущий ей нынче цвет шлифованного лунного серебра. — Опять расцветки меняешь? Нынче на Балу Драконов что, «металлик» будет в моде?
— Привет, Берс, — с деланой обидой зевнула дракошка. — Ты опоздал!
И, отвернувшись, старательно изобразила вид обиженной, смертельно оскорблённой женщины.
— Отнюдь, — вмиг нашёлся парень.
— Отнюдь, — вмиг нашёлся парень. — Это ты раньше прилетела…
Она покосилась на его лукавую физиономию и для порядку легонько куснула за хвост. А он улыбнулся в ответ, ничуть даже не подумав увернуться — хотя уж что-что, а это он умел. И кивнул головой на длинной шее в сторону изящно алеющих на крыльях подруги красных звёзд. Причём не нарисованных — уж слишком они естественно смотрелись на ней.
— А это откуда?
Мирна шаловливо перевернулась на спинку, продемонстрировав такие же пятиконечные звёзды и на нижних сторонах крыльев.
— Подсмотрела в его снах…
В глядящих на подругу глазах дракона мелькнул тот блеск, завидя который, женщины бросают всё и бегут за этим взглядом хоть на край света. Но эта лишь улыбнулась, подлетела чуть ближе и сладко прищурилась, вслушиваясь в звуки чарующего голоса.
— А, Александр… вообще, удачно вышло, что его выбросило именно к нам. И через его воспоминания мы нашли свой собственный мир — и теперь стали его Хранителями, — Берс помолчал, любуясь дивными огнями проплывающей в ночном сумраке Эйфелевой башни. — Да, кстати — а как там мама?
В больших, золотисто-оранжевых с вертикальным зрачком глазах дракошки промелькнула нежность.
— Представляешь — у меня всё получилось! Так и есть, мама и Александр подходят друг к другу как замочек и ключик. Так что её счастью ещё позавидуют! Да, вспомнила — за спасение этого странного, ни на кого не похожего, сильного и доброго человека с меня причитается… что ты хочешь?
Он долго молчал, глядя в черноту внизу с редкими, уползающими назад огоньками. Затем как можно будничнее спросил, старательно придав своему голосу невозмутимость:
— Мирна, когда придёт срок… ты будешь матерью наших дракончиков?
«Наших? А ведь дыхание-то затаил, затаил!» — дракошка полыхнула сияющими от счастья глазами, указуя путь заблудившемуся где-то в ночи «боингу».
И улыбнулась — так, что тут уже не нужны никакие слова.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. WOMAN FROM TOKYO.
— Да не кручинься ты, Элендил, — в голосе плутоватого беса в цыганской жилетке и ярко-алой бандане, что расселся на чём-то неописуемо мохнатом и живом — как у себя дома, прорезалось неожиданная нотка сочувствия. — Ну подумаешь, лишили премии — с кем не бывает!
— Да уж. Но вообще-то, всё верно — мой прокол с этим механиком. Не уследил ведь, вот что обидно.
Собеседник печально вздохнул, и весь его облик — от сандалий на босу ногу и унылого серого балахона до парящего над макушкой нимба излучал просто-таки вселенское горе. Впору хоть лепить статую его же, ангела, скорбящего по невинноусопшим душам грешников. Чёрт потряс головой, отгоняя соблазн именно в таком духе и съязвить. Обидится ведь — ангелы они существа тонкие, чуткие. Хотя…
— Слушай, а давай пиханём пару вагонов контрабанды? Согласен отдать тебе две трети выручки. Вон, у наших гоблинов неурожай нынче, с голодухи пухнут. А гуталина, что они жрут за милую душу, у вас на фабрике хоть завались — и по цене грязи…
