Лицо Больного Бога выражало искреннее недоумение.
— Что он тебе? — спросил он равнодушно. — Всего лишь человек! Таких тысячи в этом мире, и ни один не лучше другого.
— Он мой друг!
— Я не понимаю, что значит это слово. — Благообразный старец в плаще, украшенном кругом из двух спиралей, пожал плечами. — Поэтому оно не имеет для меня смысла. Смерть этого человека ничего не меняет в моей жизни. Ты будешь служить мне так или иначе.
— Нет!
— Будешь, — кивнул бог. — Или добровольно, или принудительно. Второй вариант хуже для тебя. При нем мне придется либо гасить твой разум совсем, вводя в то состояние, которое ты называешь одержимостью, либо причинять тебе боль. Вот такую…
Бог поднял ладонь и очень медленно согнул указательный палец.
Харальд дернулся, силясь сдержать крик. В голову словно залили расплавленный металл. Боль, казалось, сочилась из каждой поры, входила в грудь со вдохом и покидала её с выдохом, обдирая горло острыми краями. Каждый удар сердца отдавался судорогами по всему телу.
Бог разогнул палец. Боль исчезла. Харальд обнаружил, что стоит мокрый от пота, словно после купания.
— Это самая меньшая степень боли, которую я готов тебе причинить. — Старец взирал спокойно и даже ласково, точно дед на расшалившегося внука, которого надо слегка отшлепать по попке. — Так что не противодействуй мне. А сейчас — спи.
Он согнул другой палец.
У Харальда подогнулись ноги, а веки просто рухнули, словно к ним привязали груз. Мягкой и тяжелой подушкой навалилась усталость, он уснул прежде, чем голова его коснулась травы.
* * *
— Эй, парень, подвезти тебя? — Крестьянин в грязной одежде придержал лошадь, и телега, груженная пустыми бочками, сбавила ход.
— Спасибо, сам дойду, — вежливо ответил Харальд. Быть рядом с людьми ему хотелось меньше всего.
— Ну как знаешь. — Крестьянин стегнул кнутом неказистую лошаденку, та добавила ходу, и телега, грохоча и подпрыгивая, укатила вперед.
Харальд невольно втянул чистый воздух поглубже, стремясь прочистить горло.
Вдоль дороги стоял начинающий пробуждаться от спячки лес. На ветвях можно было разглядеть крошечные зеленые бутоны — раскрывающиеся почки, и запах молодой зелени ласкал ноздри. Из небес, из жаркой и светлой синевы, лилась ликующая песня жаворонка. Последние остатки зимы стыдливо прятались от солнца по тенистым оврагам, чернели от злости и потихоньку умирали, орошая землю и готовя её к лету.
Над миром царила весна. Пришел суматошный и яркий месяц апрель, когда жизнь пробуждается в самом чахлом теле, даже у древних старцев чуть ярче блестят глаза, когда в природе царит любовь.
И только Харальд, идущий по пустынной дороге, не ощущал себя живым. Тело полнилось силой, ни малейшего недомогания не было в нем, а вот чувства умерли, смерзлись под коркой вечного льда.
Он шел на восток, опираясь на посох с раздвоенной вершиной. Одежда на нем была старой и поношенной, котомка за спиной. Но он не обращал внимания на такие мелочи, спал, когда уставал, ел, когда был голоден, а остальное время шагал, размеренно и неторопливо, и взгляд его был словно намертво прикован к желтой ленте тракта.
Последнее, что сохранила его память, — жуткая боль, возникшая из?за движения пальца божества, и мертвое тело давнего друга, лежащее на свежей зеленой траве.
Где он провел зиму, вспомнить не получалось Словно вдруг стал медведем, проспал холода, а проснулся идущим по дороге, тянущейся на восход солнца.
И ещё был голос, голос изнутри. Мягкий и спокойный, он приказывал, и не повиноваться значило подвергнуть себя пытке, худшей, чем могли бы причинить все палачи земли. Ведь кто как не тот, кто исцеляет, может знать все болезненные точки тела?
Пока приказы были простыми и четкими: идти на восток, в город Бабиль И он шел, отмеряя версту за верстой старыми, стоптанными сапогами
Безумие больше не мучило его. Исчезла жажда убийства, ненависть к магам — как и предсказывал Свенельд. Да и зачем они теперь, если слуга Больного Бога нужен ему в новом качестве?
В каком именно — Харальд мог только гадать. Он знал, что сможет вылечить болезнь, почти любую, догадывался, что может наслать хворь. Припомнилось, как, спасаясь от погони, вызвал у охраны Владетеля приступ поноса.
Меча больше не было у пояса, и Харальд об этом, к собственному удивлению, не жалел. Понимание того, что более убивать не придется, вызывало мучительное, тяжелое облегчение.
Дорога раздвоилась. Один путь уводил чуть на север от искомого направления, другой — на юг. Харальд на миг замер, прикрыл глаза. Под веками, из темноты выплыл черно?зеленый круг, и тихий голос прошептал словно в самое ухо: «Налево!»
Открыв глаза, Харальд свернул на северную дорогу.
Слуга Больного Бога шел к Бабилю. Самым коротким путем.
* * *
Бьерн, атаман Оружейной дружины, проснулся оттого, что рядом с домом заржала лошадь. Несколько мгновений он полежал, наслаждаясь покоем, но солнечный свет вовсю лился из окна, говоря, что время не раннее, и Бьерн решил, что пора вставать.
Неспешно облачился, дернул за шнурок, давая слугам знать, что можно подавать завтрак. В глубине дома мягко звякнул колокольчик, и атаман, прозванный Золотым за умение зарабатывать и страсть к роскоши, величественно направился в трапезную.
Он занял дом на Оружейной улице три дня назад, после того как предыдущий атаман погиб в дурацкой уличной сваре. К новому положению Бьерн привыкнуть не успел, и полученные привилегии, вроде хорошего дома, слуг и возможности распоряжаться, доставляли ему удовольствие большее, нежели ранее сражения, пиво и женщины.
Он спустился в трапезную и уселся за стол, вдыхая аппетитные запахи — жареного мяса, свежего хлеба и приготовленной на сале яичницы. К столу атамана также подавали вино.
Завтракал он в одиночестве. Трапеза настроила мысли на благодушный лад, и распорядок дел на день сам собой выстроился в голове атамана. Первым из них несомненно будет месть наглецам, поднявшим руку на предыдущего главу дружины. А для этого надо…
Возникший рядом юноша — один из посыльных — отвлек Бьерна от размышлений.
— Что такое? — спросил атаман, и в его басе послышались нотки гнева.
Посыльный спокойно ответил:
— Встречи с вами просит один из членов дружины, Харальд по прозванию Младший.
— Не знаю такого, — зло буркнул атаман, но из?за стола поднялся. Любой воин из дружины может требовать встречи с атаманом в любое время ночи или дня, и отказа в такой просьбе быть не может.
— Не знаю такого, — зло буркнул атаман, но из?за стола поднялся. Любой воин из дружины может требовать встречи с атаманом в любое время ночи или дня, и отказа в такой просьбе быть не может.
— Проводи его в комнату для бесед, — приказал Бьерн, чувствуя, как набитое брюхо тянет к земле. Беседовать с приблудой, который точно не голосовал на состоявшихся три дня назад выборах, не хотелось.
Тяжко вздохнув, атаман проследовал к лестнице. Обычные дощатые стены, тесанные и лаженные на совесть, вызывали у него недовольство. Разве это достойное жилище для атамана, под чьей рукой несколько сотен воинов? Он как?то забыл, что приказывать, точно родовитый, не имеет права, и в комнату, где ждал его посетитель, прибыл в весьма дурном состоянии духа.
