— Я неправильно задал вопрос. — Герхард беззлобно отпихнул собаку. — Оставь, Шварциг… Не до тебя! Мне следовало спросить не жену аббенинского лекаря, а герцогиню де Ригаско. Должен признать, в жизни вы намного милее, чем на иконах.
— Как вы узнали? — Отказываться глупо, остается стоять и смотреть в глаза.
— Не я, — император откровенно забавлялся, — молодой фон Лемке. Он заметит хорошенькую женщину даже в доме врача. Вам не повезло, герцогиня, или, наоборот, повезло. Волокита только что вернулся из путешествия по землям мундиалитов. Онцийские художники в угоду Верховному Импарциалу четвертый год пишут с вас Пречистую зеньору. Лемке пошутил, что настоящая Зеньора живет в Витте. Я услышал и решил узнать больше. Я никогда не верил сказке о каменном госте, утянувшем в ад вдову с любовником, и о другой вдове, за добродетель введенной бронзовым супругом в рай.
— Тем не менее я в раю, — отрезала Инес, — потому что я счастлива.
— Отлично, зеньора. Витте называли по-разному, но вы первая уподобили мой город царствию небесному. Так что вы думаете о своей королеве? О своей бывшей королеве.
— Она несчастна. — Инья ответила прежде, чем подумала, и тут же поняла, что права. Хуана с ее горячими огромными глазами и ночными кошмарами была именно несчастна.
— Несчастная королева и несчастная страна. Страдания заразны, особенно если страдает монарх, — посочувствовал Ротбарт и сел, чем не замедлил воспользоваться Шварциг, водрузивший башку на хозяйские колени. — Садитесь оба. О вас, герр Йонас, я тоже наслышан. Вы умелый врач и достойный ученый. Известный вам фон Хильфбург в восторге от вашего трактата, запамятовал какого, и мечтает заполучить вас в свою Академию… Вы вовремя покинули несчастную страну, зеньор бен-Авнер. Вашим единоверцам повезло меньше.
— Не только им, — не согласился Бенеро. Он мог сказать больше. Некий «друг дона Алехо» раз в три месяца писал герру Йонасу. Про жуткие законы, калечащие жизнь всем, от крестьян до грандов. Про восстания в Мегреске и Агернаре. Про указы о «чистоте крови» и порожденные ими доносы. Про предательство, а иначе это никак не назовешь, ударившее не только по суадитам, синаитам, хитано, но и по жителям земель, добровольно признавших власть онсийской короны. Это были страшные письма…
— Зеньора задумалась? — раздалось совсем рядом. Инес вздрогнула и подняла голову. Император смотрел ей в лицо золотыми волчьими глазами и скалился, то есть улыбался.
Император смотрел ей в лицо золотыми волчьими глазами и скалился, то есть улыбался.
— Ваше величество хотели, чтобы я вспомнила. Я вспоминала.
— Да? — Ей кажется или Герхард прячет смех?
— Да! — вскинула голову Инья. — Хуана смотрит на мир глазами Фарагуандо, а он видит только грехи. Он всегда был таким, но старая Протекта до поры до времени его сдерживала. Когда ее сломали…
— …Фарагуандо начал охоту, — закончил Ротбарт. — Ваш святой сумел найти не только дичь, но и гончих. Я был удивлен. Онция столетиями отбивалась на юге от синаитов, а на севере — от единоверцев. Она просто не могла позволить себе охотиться на своих.
— Все началось со смуты в Лоассе, — вмешался Бенеро, — и с того, что решительного Альфонса сменила несчастная Хуана. Я не видел королеву, но готов поклясться, что она больна.
— Нет необходимости, — отмахнулся Ротбарт. — Ваш сын — подданный Миттельрайха. Вы не сожалеете о том, что он не дворянин?
— Нет.
— А вы, зеньора?
— Я уже ответила, ваше величество. Я счастлива. — Только она почти ничего не знает о старшем сыне и очень мало о брате. Зато она слишком много знает об Онсии. Слишком!
— Гром и молния! — громыхнул Герхард. — Нет, зеньора, вы не можете оставаться простой горожанкой. Отсюда вы выйдете баронессой фон Шарфмессер. Это имя словно создано для врача, к тому же Шарфмессер на прошлой неделе остался без хозяина. Прежнего барона казнили за измену, и это была добротная, честная измена, а не бредни одержимого монаха…
— Ваше величество, — спокойно напомнил Бенеро, — дворяне Миттельрайха — мундиалиты. Я — нет.
Ротбарт небрежно погладил собачью голову.
— Мне все равно, кого и на каком языке вы благодарите, когда садитесь есть свой суп, — объявил он. — Вы его едите благодаря своему ремеслу и моей доброй воле. Барон Йонас фон Шарфмессер мне нужней еще одного чужеземного врача, и вы будете бароном. В таковом качестве вы сможете читать лекции студиозусам фон Хильфбурга и подписывать трактаты. Чем вы занимаетесь дома, меня не волнует. Если мо?литесь своему богу, молитесь и дальше. Он не испепелил вас за союз с латинянкой, не сожжет и за баронство, или зеньора приняла тайно вашу веру, а в церковь ходит для отвода глаз?
— Мы не ставим друг другу никаких условий. — Бенеро даже не попытался уйти от ответа. Более того, Инес поняла, что мужу нравится говорить с императором. — Но что скажут в Рэме?
— Если Папа умен, ничего, — с видимым удовольствием отрезал Герхард, — если глуп, это его беда, а не моя и не ваша. Я не навязываю подданным того, чего не делаю сам. Мой предок Зигмунд счел уместным украсить шпили Витте крестами. Тогда это было дешевле войны, только откуда Рэме знать, что у нас под рубашкой?
— То есть, — педантично уточнил Бенеро, — вы не относите себя к мундиалитам?
— Отношу, — Ротбарт тоже получал удовольствие от разговора, — когда принимаю послов. Дразни мы Рэму старой верой, вернее, верами, Папе пришлось бы раз за разом совать пальцы в нашу похлебку. Удовольствия это не доставило бы никому, а так условности соблюдены. Латиняне могут бодаться с реформаторами, а я — решать, с кем воевать и воевать ли.
Это удобно, не правда ли, барон?
— Вы — тонкий политик, ваше величество, но я не барон.
— Да, я политик. И потому не сказал вам ничего, чего бы не знали мои друзья и мои враги, а сейчас — к делу. Бежавшие из Онции суадиты просят разрешения поселиться в Миттельрайхе. В обмен на еще не проглоченное Священным Трибуналом золото. Старейшины, или кто там у вас, ожидают моего ответа в Залмецбурге. Я готов принять беженцев и ограничиться третью предложенной платы, но с условием — суадиты станут моими полноценными подданными. Не меньше, но и не больше.
Они будут жить по моим законам, выучат наш язык, примут наши имена, наденут наше платье и поселятся в разных городах сообразно своим ремеслам, то есть сделают то, что сделали вы. Ваш бог меня не волнует, пока он сидит в ваших домах и ваших головах. Мне нужны золото, ремесла и умение торговать, но не споры и войны из-за тех, кого мы при жизни не увидим. Вы, фон Шарфмессер, отправитесь в Залмецбург и убедите суадитов принять мои условия, а затем проследите за их исполнением. Обеими сторонами. Если вы потерпите неудачу, то вернетесь к своим трактатам, а суадиты — к своим кострам. Что скажете, барон?
— Я отправляюсь сейчас же, ваше величество.
— Завтра. Сейчас мы будем обедать. Позвольте вашу руку, зеньора!
4
Рэма
« Почтенный дон Хоньо, — левая рука прекрасно знала, что делает правая, но обладала совершенно другим почерком, — известный Вам дон Алехо свидетельствует Вам свою признательность».
Они не виделись четыре года, но отец Хуан знал, что его младший племянник назван в честь дяди. Бенеро аккуратно писал одному из рэмских аптекарей, человеку одновременно корыстному и богобоязненному. В Миттельрайхе все шло хорошо, только Инес беспокоилась о тех, кого оставила. Что ж, это лучше, чем наоборот. Тот, кто играет с драконами и змеями, должен быть неуязвим, а матери и сестры слишком часто становятся заложницами.
