— Все-таки идут, одержимые. Не могут без крови!
Это заговорил загонщик. Костлявый, хмурый, с разными глазами. Кажется, Иньиго.
— Был сигнал? — Альфорка щурится, словно целясь.
— Почему я не слышал?
— Я тоже не слышал, — высунулся из тени Доблехо, — показалось кому-то!
— Хозяева. — Загонщик поднял глаза к выгоревшему небу. — Много.
— Хозяева? — не понял Карлос. Небеса были пустыми — только слепящее белое солнце и дальние птицы.
— Коршуны, — пояснил дон Луис, — их так зовут в Альконье. Тех, у кого на крыльях багряные отметины.
— Тут и коршунов-то не разглядишь, — удивился Себастьян, — а уж крылья…
— Хозяева это, — отрезал загонщик, — провожают.
— Это так, сеньор, — Мигелито выхватил и подбросил нож, поймал, сунул за голенище, — простые коршуны одиноки. Мы идем вниз.
— Хорошо, — неважно, откуда у птиц кровавые пятна, лучше занять позиции раньше, чем опоздать, — только не выдайте себя раньше времени.
— Да, сеньор, — пообещал хитано. Солнечный луч скользнул по серебряному перышку на бронзовой шее. Странный знак, многим он стоил жизни…
— Мигелито…
— Сеньор?
— В твоем адуаре есть девушка, ее зовут Лола. Сейчас она в Сургосе?
— Лола? — Черные глаза удивленно раскрылись. — Сеньор не ошибается?
— Ей лет шестнадцать. Невысокая, тоненькая, черные волосы… Для хитаны слишком короткие… Она бежала из Лоасса.
— Моя дочь. — Один из людей Мигелито, седой и сильный, шагнул вперед. — Сеньор знал мою дочь?
— Видел вчера… нет, уже позавчера, на дороге в обитель. Я купил у нее цветок. — И еще она приходила во сне, обещала оседлать коня, но он отказался, а утром принесло хаммериан. — Я сказал ей, что в Онсии нечего бояться. Вышло, что я солгал. Она в Сургосе или в адуаре?
— Лола мертва. — Голос седого тоже был мертвым. — Уже год… Бесноватые забили ее камнями, а потом остригли. На ее косах повесили ее мать и лоассца… Он был папистом, как сеньор. Я ковал коней в городе, вернулся и нашел всех. Я развел огонь… Большой огонь.
— Хайме!
— Да? — Мальчишка заболтался с Себастьяном, он не слышал разговора.
— Хайме, помнишь хитану на дороге?
— Еще бы! Ты променял цветок на кольцо.
Красный цветок… Инес просила его бросить, а он сунул в карман. Что от него осталось? Неважно что, если это не бред, цветок найдется.
— Эта девушка была хитаной и назвалась Лолой. Что ж, не всякий назовет имя первому встречному.
— Хитана не возьмет имя мертвой. Имя — это тень жизни. — Отец Лолы покачал головой и легким шагом танцора пошел вниз, по склону. Стало тихо, в который раз за этот безумный день. Была Лола сном или нет, но полтысячи хаммериан существуют и с каждой минутой приближаются. Тут не ошибешься — солдат чувствует схватку, как жаба дождь.
Дальний птичий крик, блеск ударившегося о пряжку Маноло солнца, и следом сдвоенный клекот… Сигнал!
— Вот теперь пришли. — Альфорка кривовато улыбнулся. — Постараюсь добыть тебе офицера.
— Альфорка кривовато улыбнулся. — Постараюсь добыть тебе офицера. Того, на сером…
— Постарайся не лезть на рожон! — прикрикнул Карлос. — «Белолобых», убив вожака, не уймешь, да и вряд ли при них один офицер. Что ж, сеньоры, расходимся по местам и действуем сперва как решили, а потом по обстоятельствам. Хайме!
— Да, господин полковник!
— Пойдешь с сеньором Лиханой.
— Карлос, но…
— Ты пока еще не рубака. — Герцог взял родича за локоть и понизил голос: — Сеньор Лихана немолод и нездоров, я за него беспокоюсь. Мне бы хотелось, чтоб ты приглядел за стариком.
— Хорошо, Карлос. — Лицо Хайме прояснилось. — Я все сделаю.
— Я на тебя рассчитываю. — С Лиханой у тебя будет больше шансов уцелеть, но такое перед боем мальчишкам не говорят. — Удачи!
— Не забудьте про «Повелителя обжор», молодой человек. — Альфорка с хохотком ударил Хайме по плечу. — Карлос, мы тоже пошли. Открывающий бал не может опоздать.
— Удачи, черти б вас побрали! — Они ведь первый раз расстаются перед боем, но так надо. Маноло и Себастьяну место среди стрелков, а он после раны может бить только в упор.
— Я счастлив нашим знакомством. — Лихана старомодно поклонился. — Судьбе было угодно свести нас ради боя. Поверьте, драться рядом с де Ригаско для меня огромная честь.
— Я предпочел бы кабанью охоту, ну да какая есть. Хайме! — Горящие глаза, на щеке пятно, волосы дыбом… Пусть твой первый бой не станет последним! — Не забудь — с тебя ужин на нас всех!
— Не забуду!
Шаги, шорох веток, скрип гравия под ногами. Ушли… А шиповник цветет, и пчелы гудят, им все равно, и правильно. Жизнь не только грызня двуногих, но и бегущие облака, плющ, оплетающий камни, цветы, пчелы, птицы… Жизнь — это чудо, которое нужно защищать. Жаль, в Туторе он сменил дорожную одежду на охотничью, а как хочется сунуть руку в карман и убедиться, что цветок, а значит, и странная девушка не были сном. И еще жаль, что он не догадался написать Инес, но кто же знал, что все обернется боем. Таким боем…
По щеке рябого загонщика скользнула тень — хозяин Альконьи проплыл над самой головой и скрылся за пронизанной светом кроной, а из-за поворота показались всадники. Человек восемь. Бодрая рысь, знаменитые колпаки, беспокойно вертящиеся головы, а позади — искрящаяся лента дороги. Пока пустая. На сколько корпусов отстает голова колонны? Десять, двадцать, сорок, полсотни? Сейчас передовые увидят баррикаду, поймут, что камни свалились не сами по себе. Заметили! Крайний слева в первом ряду вскинул руку, предупреждая своих, разъезд начал заворачивать коней. Не успели — залп из нижних кустов грянул раньше. Вскинулась раненая лошадь, шарахнулась вбок другая, повалились под копыта люди. Пять всадников, две лошади… Неплохое начало!
2
Лабри видел, как смешался и повернул назад, выходя из-под обстрела, передовой дозор, вернее, то, что от него осталось. Паписты били наверняка, как у Сальса, но, слава Господу, засада невелика, иначе б разъезд полег полностью, и не только разъезд.
Полковник в сердцах дал шпоры коню, оставив позади что-то кричащего графа, и понесся вперед. Хорошо, что колонну вел Мату. Старина никогда не подводил, не подвел и на этот раз — аркебузиры первого эскадрона уже спешивались, чтобы развернуться в шеренгу… Лабри поравнялся с другом в тот миг, когда по предательским зарослям ударил мощный залп.
Белое пороховое облако заволокло стрелков, посыпались ссеченные пулями ветки. Рявкнул еще с десяток аркебуз, эхо откликнулось низким ворчанием и нехотя стихло, но пропыленные кусты молчали — ни крика, ни ругани, ни ответных выстрелов. Онсийцы либо отошли вверх по склону, либо затаились, благо было где. Переплетенный отцветшим вьюном и конским плющом торчевник мог укрыть хоть роту, счастье еще, что противоположный склон был крутым и голым. Камни, разумеется, сбросили оттуда и совсем недавно, только кто? Давешние охотники или все же солдаты?
— Неприятная неожиданность. — Догнавший Крапу вежливо улыбнулся. Он еще никогда не был столь близок к пощечине.
— Неожиданность?! — оскалился Мату. Старик был готов разорвать королевского любимчика раньше папистов. — В таких местах неожиданностей не бывает. Нас ждали, гори они синим пламенем!
— Проводник? — оживился Крапу. — Что ж, я вижу на склоне премилое дерево, оно ему пойдет!
— А я вижу дерево здесь, — рявкнул Мату, — говорящее! Мы не можем торчать у этой кучи, гори она…
