— Воды бы!..
— В седельных сумках будет.
— До них еще идти и идти.
— Здесь вино с водой.
Что-то касается лба, щеки, глаз. Боли нет, значит, рана не в лицо. Глаза открываются, но вокруг туман. Ничего не разобрать.
— Где мы?
— На холме. — Из тумана вырастает хмурое лицо. Светлые волосы, светлые глаза, на лбу капельки пота. — Бесноватые отстали…
Фарабундо… Этого горца зовут Фарабундо, и он даже не ранен.
— Фарабундо, кто здесь?
— Мы, кто живы…
— А остальные?
— На все Божья воля. Глядишь, и отыщутся.
Пожилой охотник с рассеченной бровью, круглолицый хитано, почти ровесник, в залитой кровью рубахе, Фарабундо, его приятель и огромный Мигелито. Дальше не разглядеть.
— Сеньор Карлос погиб, — отчетливо произносит вожак, — сеньор Лихана тоже. Лучше знать, чем надеяться.
Это правда. Наверное… Карлос умер, Инья стала вдовой, а труба вновь приказывает и зовет.
Это правда. Наверное… Карлос умер, Инья стала вдовой, а труба вновь приказывает и зовет. Чужая труба — в Онсии другие сигналы. Хитано поднимается во весь рост, смотрит вдаль, приложив к глазам руку. Фарабундо встает рядом, у его ног что-то темнеет… Мертвый коршун. Неужели они умирают в небе?
— Двинулись, будь они прокляты, — шепчет горец, — по одному. А мы здесь!
— Что там? — Он не потеряет сознание, прежде чем поймет, что творится внизу. Не потеряет! — Во имя Пречистой, что на дороге?
— Бесноватые пошли дальше. — Черная птица у черных сапог, красные пятна на блестящих перьях. Это еще правда или уже бред? — Бросили своих мертвых и идут убивать…
Часть вторая
Папский голубь
Доньидо
1587 год
Глава 1
1
Прохлада после раскаленных улиц и тишина, благословенная тишина, озерными водами смывающая головную боль. Есть вещи, с которыми можно жить, но привыкнуть к ним невозможно. Человек силен, он заставляет тело работать, и человек слаб, так как не может не слышать боль.
— Как ты себя чувствуешь?
Лучше, чем могло быть, и хуже, чем скоро будет, но зачем это знать другим и тем более Инье?
— Все в порядке, не беспокойся.
— Я не беспокоюсь, — словно бы извинилась Инес, — разве только чуть-чуть. Хайме, ты так редко приходишь…
В этом доме на площади Аурелио он по-прежнему Хайме. Это единственное место в мире, где звучит голос прошлого. Тут живет сестра и до недавнего времени жил племянник. Карлос-младший мечтал пойти по следам отца, и Инес его отпустила. Решила, что погибший муж хотел бы именно этого. Теперь племянник в Сальса, а Инес улыбается.
— У тебя есть время?
Есть улыбки-плачи, только не всякий их разгадает. О чем думает вдова одинокими ночами? Инья могла бы жить с родителями или в Ригаско, но затворилась в столичном особняке. Этого Хайме не понимал. Замуж Инья не собиралась, дворцовых интриг не любила, бывая в Олье лишь по обязанности, и все равно оставалась, словно кого-то ждала.
— Для тебя время у меня есть всегда! — Хайме, он же брат Хуан, привычно покосился на устроившегося на подоконнике белого голубя. Тот напыжился, словно при виде голубки, и заурчал. — Видишь, Коломбо подтверждает.
— Вижу. — Инья казалась немного виноватой. — Приехала малышка де Хенилья. Она просит ее принять. Ты ее помнишь?
— Видел на свадьбе и после пару раз.
Кукла в тяжелом платье. Точеное личико, пустые глаза, бархат, кружево и драгоценности, драгоценности, драгоценности… Маркиз де Хенилья не поскупился, он вообще не жалел для молодой жены ничего. И для солдат тоже.
— Ты вроде бы ездила с ней в Муэну? — Инес знает, что брат недолюбливает гостей, вот и волнуется. Зря, вдову Гонсало он как-нибудь переживет, особенно если та будет молчать.
— Бедная Мария совсем одна. — Инес грустно покачала головой, в юности она напоминала лесную нимфу, теперь походила на Пречистую, как ее рисовал великий Васкес. — Мне было легче. Господь даровал мне Карлоса, и у меня остались мама с отцом и ты.
— Вернее, то, что от меня осталось!
Сестра слишком много говорит.
Она не знает Коломбо, а импарсиал [11] не имеет ни права, ни возможности рассказать про белокрылого красавца правду. Оставалось прерывать опасные откровения на полуслове. Другая бы обижалась, но Инья прощала близким все и улыбалась. Улыбнулась она и сейчас.
— От тебя осталось главное. Стать инкверентом [12] трудней, чем полковником, а ведь ты… Ты все еще младше Карлоса. На два года, но младше.
— А на сколько брат Хуан старше Хайме де Реваля? — в свою очередь улыбнулся Хайме. — Но ты права, служить Господу и ее величеству можно не только шпагой.
Завтра кардинал-инкверент Торрихос услышит, что брат Хуан горд своей службой и ни о чем не сожалеет, вернее, не услышит ничего: Коломбо доносит лишь о прегрешениях, к коим верность тиаре и короне не относятся.
— Мы так за тебя боялись.
Инес не смотрела на окно. Для нее фидусьяр [13] был не более чем знаком святости и служения Господу. Коломбо же полагал «вдову де Ригаско» глупой, как и положено женщине, хоть и отдавал должное ее добродетели. Когда сестра отказывала очередному жениху, голубь удовлетворенно махал крыльями, но стоило Инье обзавестись следующим воздыхателем, и Коломбо принимался клеймить женское непостоянство и зов плоти. Большего негодования удостаивались лишь упорствующие в своих заблуждениях суадиты и голубки, спаривавшиеся с грязными сизарями прямо на крышах.
— О чем ты думаешь? — Голос Иньи разбил тишину, словно ледок треснул.
— Так, ни о чем.
Он и в самом деле не думает, просто смотрит и дышит. Иногда это наслаждение.
— Ты думаешь о делах, — уверенно объявила Инья. — Зря я тебе напомнила о Хенилье. Скоро два года прошло, а все равно не верится.
— Лоасские шпионы охотились за стариком не один год, — напомнил Хайме, — но в мирное время дон Гонсало был осторожен. Не то что на войне.
— И все-таки его убили, — с каким-то удивлением произнесла герцогиня, — никто ничего не смог сделать.
— На все воля Господа, — торопливо ввернул Хайме, припоминая чеканный профиль погибшего полководца. Схватка с рвущимися к монастырю хаммерианами словно бы разбудила Хенилью, превратив начальника провинциального гарнизона в нового Адалида. Блистательный взлет и такая несправедливая смерть! И такая несвоевременная. Инес права, убийца, хоть и озаботился оставить кровавую роспись, оказался короне не по зубам.
«Это сделал дон Диего де Муэна…» Намек? Или ложный след, и никакого дона Диего в природе не существует, а Хенилью прикончил кто-то из недовольных возвышением «этого плебея» грандов?
— Хайме, кто такой дон Диего? — Соображай Коломбо не хуже Иньиты, стало бы весело. — Он в самом деле из Муэны?
— Скорее лоассец. Инес, убийство дона Гонсало расследует Протекта [14] . Святая Импарция может лишь предполагать участие в нем еретиков.
— Ересь есть корень всех зол, — раздавшийся в мозгу высокий чистый голос был привычным, как хлеб и боль, — ересь и похоть. Хенилья был добрым мундиалитом и мечом карающим для мерзостных хаммериан и отринувших спасение суадитов.
— Тебе плохо? — В глазах сестры страх сплетался с сочувствием. — В этом году такая жаркая весна… У тебя все лекарства с собой?
— Господь не допустит приступа. — Слова были сказаны сестре, но предназначались разболтавшемуся фидусьяру.
— Особенно в твоем доме. А сеньор Хенилья мешал многим, но личных врагов у него не было. Только враги веры и Онсии.
— Суадиты, — стоял на своем Коломбо, — и синаиты. Лицемеры, преклонившие колена пред Святым Распятием, но отправляющие тайно свои мерзкие обряды.
