— Я — брат Хуан, — зло поправил кто-то чужой голосом Хайме.
— Значит, дальнейшее вас не касается, — не стал спорить де Гуальдо. — Пока Мария не может подняться, я в вашем распоряжении, но память Альконьи принадлежит тем, кто дрался и выжил.
Больше он не скажет ничего. Инкверент повидал достаточно, чтобы это понять. Спасая любовницу, Диего возьмет на себя убийство и повторит любую чушь, но правду от него услышит только Хайме де Реваль и только сейчас. Другое дело, нужна ли она, эта правда, даже через годы обернувшаяся смертью.
Дон Диего молчал, его родичи тоже были неразговорчивы. Забавно, сдавшийся Святой Импарции преступник так и не отдал ни шпагу, ни кинжал. Когда сюда придут, будет не разобрать, кто у кого в плену. Когда сюда придут, спрашивать станет поздно… Что ж, многие знания есть многие печали, этим и успокоимся. Нужно думать о другом. О схватке с Протектой, в которой кто-то да останется без головы. Уцелевшие альгвазилы скажут правду, дон Диего солжет, а Пленилунья? Бросит на чашу весов все или откажется от Арбусто и его головорезов?
А может, сделать убийцей покойника? Капитан Арбусто-дель-Бехо по приказу вышестоящих убил слишком высоко взлетевшего Орла Онсии, а затем опять же по приказу усиленно ловил себя самого. Затем вдова растеряла добродетель, убийца об этом узнал и решил спрятаться за любовников. То, что успели заметить Коломбо и альгвазилы, этого не опровергнет. Леон — герой войны, лично обласканный Хенильей.
Он мог нанести визит маркизе, это не преступление. Тогда вся вина Диего в неповиновении властям, сговоре с Инес и дурацкой записке, о которой знают только Торрихос и врач.
На таких позициях Импарция может дать бой Протекте, вернее, могла бы, потому что будут допросы. Диего выдержит, суадит скорее всего тоже. Остаются Инес и Мария, а Фарагуандо ненавидит зов плоти не меньше Коломбо. Насколько он благоволил к праведным вдовам, настолько он обрушится на грешниц. Инес еще можно представить жертвой, но Марию не спрячешь. Дурочка не из тех, кто способен молчать или врать, а Фарагуандо от личного допроса не откажется. Они все в западне, разве что Мария умрет родами, но тогда Диего будет свободен, и один дьявол знает, что он выкинет. Сбежит, скорее всего…
— Сеньор де Гуальдо.
— Я вас слушаю, святой отец!
Коломбо так и пропал, вряд ли надолго, но это надо использовать.
— Я хочу знать правду. Не как инкверент, как родич Карлоса. В конце концов, они с доном Гонсало лежат в одной церкви…
— Место дона Карлоса в Альконье.
— Так решил покойный король. Дон… — сейчас лучше звать его Леоном, — Леон, я не знаю, сколько у нас времени. Может, несколько часов, а может, и несколько минут. Если я без видимой причины вас перебью, не удивляйтесь.
— Я не буду брать с тебя клятву, — де Гуальдо зачем-то вытащил кинжал, — ты давно присягнул, хотя вряд ли об этом знаешь. Ты хорошо помнишь тот день? То, что было до схватки?
— Да, — он и в самом деле помнит все: лопнувшую перчатку, испятнанную камнями дорогу, сужающих круги птиц, отцветающий шиповник…
— Вы приняли бой, потому что солдаты не успевали, а не успевали они из-за гонца. То есть из-за меня.
— Каждый может упасть с лошади, — Хайме уже ничего не понимал, — но при чем здесь Хенилья?
— Не знаю, — свел брови Леон, — я до сих пор ничего не знаю, потому что доехал до Сургоса и передал письмо. Из рук в руки. Мы сидели с командором в его кабинете, он угощал меня вином, потом предложил вступить в армию. Я отказался — де Гуальдо не покидают Альконью, вернее, не покидали до меня. Предложение Хенильи и вкус вина — последнее, что я помню. Я очнулся в холмах, со мной была хитана, рядом бился покалеченный конь…
— Ты бывал раньше у Хенильи? — Нужно убить в себе выжившего в бойне мальчишку и дать волю инкверенту. Тогда можно будет хоть что-то понять.
— Один раз, — без колебаний признал де Гуальдо. — Думаешь, я не пытался сложить черепки иначе? Они не складывались, как я их ни вертел. Я мог потерять память, мог на время сойти с ума, но я не мог выдумать лицо, которое никогда не видел. В бреду, если это был бред, был слуга. Он взялся поводить Пикаро. На вторую ночь после боя он пробрался в гостиницу, где меня положили, и попытался меня убить. Тогда я и подумал, вернее, не я, Мигелито. Помнишь его?
— Конечно. — Если б не высокий хитано, вместо брата Хуана было бы надгробие в Ревальской церкви. — Что с ним сталось? Я хотел найти тех, кто дрался, но адуар исчез.
— Из-за меня, — уточнил Леон. — Мигелито сходил туда, где меня нашли. Он искал следы. Там было несколько лошадей с королевскими подковами. Они пришли со стороны Сургоса, потоптались на месте и вернулись назад. Один конь до разворота был навьючен, его подковы отпечатались глубже, потом он освободился от груза.
Скорее всего, от меня.
— Ты думаешь, что тебя опоили и бросили в холмах, не забыв покалечить лошадь, а потом на всякий случай решили убить?
— Так выходит. — Леон легко поднялся и, не выпуская кинжала, прошел к лестнице. Он не мог думать только о прошлом. Хайме тоже б не смог, будь у него женщина и окажись она в беде. Из страха за Инес он едва не потерял голову, а возлюбленные дороже сестер. Должны быть дороже! — Извини! — Де Гуальдо резко отвернулся от всё еще залитых светом ступеней. Сколько продлятся роды? Инья мучилась больше суток, но с ней ничего не вытворяли… — Я не узнал, чего добивался командор, — вернулся в прошлое Леон, — и я пришел к нему, чтобы спросить. Он опять меня не узнал. Сперва не узнал.
— Хенилья не мог быть в сговоре с «белолобыми», — пробормотал Хайме, — иначе это бы всплыло. Лоасс измен не прощает.
— Я тоже так думаю, — согласился де Гуальдо, — я видел командора в деле. Он воевал за Онсию, и он себя не жалел.
— И все-таки ты его убил.
— Это вышло случайно, но хитано назвали эту смерть судьбой.
— Как он умер? — Проклятая привычка вникать в мелочи, но если знать, то знать все.
— Командор не стал звать слуг, — Леон, словно вспоминая, прикрыл глаза, — он хотел меня убить, а я хотел знать, почему меня бросили в холмах. В том, что это сделал Хенилья, я больше не сомневался.
— Похоже на то, — кивнул импарсиал, — я бы тоже хотел знать, но мертвые не говорят даже в Сан-Федерико. Гонсало не сказал совсем ничего?
— Он обещал меня убить, а я хотел его ранить, но он споткнулся… На прощанье послал меня к дьяволу.
А чего ты ждал? Романса на двенадцать строф? Это не песня, это жизнь.
— Верно говорят, пошлют к дьяволу, найдешь женщину, — попробовал пошутить Хайме. — Зачем ты совратил вдову? Хотел отомстить?
Дурацкая история без начала и конца, но выбираться из нее как-то надо. Командор давно мертв, Карлос тоже, а что делать с этим живым камнем? С Инес? С суадитом, наконец…
— Я готов поверить, — уточнил Хайме, глядя в бешеные глаза, — что затем ты влюбился.
— Я люблю ее, — невпопад ответил Диего, Леон или черт знает как эту каналью называть, — а так мстить… Мне бы это и в голову не пришло, но, конечно, я не монах.
— В таком случае ты недоговариваешь. Ты видел Марию до убийства. Если ты ее любил, то, расправляясь с мужем, не мог не думать о жене. О том, что она станет свободна.
— Хайме, — негромко произнес Леон, — а ты успел?
