— Дон Алехо, посмотрите вон туда. Вы ничего не видите?
— Мулы, — со знанием дела кивнул капитан, — и много.
Вы ничего не видите?
— Мулы, — со знанием дела кивнул капитан, — и много. Лучше завязать лицо от пыли. У вас есть платок?
— Есть.
Шарф Инес. Повод лишний раз тронуть серебристый шелк. И еще раз взглянуть вверх, на словно бы повисшую над иссякшим потоком стаю. Маноло, Себастьян, горцы, хитано… Когда-нибудь он к ним вернется. Или не вернется, а отправится по вымощенной ошибками и благими намерениями дороге в преисподнюю, но так ли это важно, если другим не придется выбирать между жизнью и совестью? Если эти другие даже не узнают о выборе какого-то монаха, а просто будут жить.
Тропа влилась в словно присыпанную дешевой мукой дорогу. Ветра не чувствовалось, даже самого жалкого. Поднятая копытами пыль превращала путников, кем бы они ни были, в серых мельников. Что поделать, на дорогах в августе все кони сивы, а все всадники — седы… Но не все седы дважды.
Эпилог
1591 год
1
Лаго-де-лас-Онсас
Темноволосый офицер обернулся к сопровождавшему его горцу, что-то сказал и ловко спрыгнул на землю. Горец спешился следом, он был выше и заметно старше спутника. Гости двинулись вперед, но через пару шагов младший замер и перекрестился, старший тоже остановился. Он держался сзади, словно не желая мешать.
Ждать долго не пришлось. Офицер упрямо тряхнул головой и быстро пошел вперед. Он был сном, как и горец, и перебиравшие ногами лошади, это Спящий знал точно, потому что видел озеро. Он всегда видел во сне озеро: то серебряное от луны, то багровое от заката и почти никогда — освещенное солнцем.
Иногда ему снились люди, но чаще берега оставались пустынными, только менялся цвет неба и воды. Спящий любил свои сны, но любил и пробуждения, когда озеро стремительно уходило вниз, тело становилось крылатым, а земля — далекой и плоской. Он знал, что жизнь — это солнце и полет, сон — берег озера, а смерть — каменная клетка и долетающее сквозь нее бормотанье. И еще он помнил, что кроме снов и полета было что-то еще…
— До сих пор не могу поверить! — Молодой человек глядел Спящему прямо в лицо. — Все знаю, а не могу. Здравствуй, отец!
Отец? Чей? Взволнованное молодое лицо и в самом деле казалось знакомым. Человек подошел еще ближе, протянул руку, коснувшись Спящего, но это был сон, и тот ничего не почувствовал.
— Я его помню, — офицер говорил, не оборачиваясь, он не мог видеть подошедшего спутника, зато его видел Спящий, и не в первый раз. Беловолосый силач ему снился чаще других. Горец, женщина с пепельными волосами и маленькая девочка. Порой с ними бывал мужчина с повадками воина и упрямым взглядом. Когда воин появлялся один, сон становился тревожным, словно перед грозой.
— Я был совсем маленьким, но я помню, — повторил странный гость. — Мне говорили: «Мы пойдем к отцу», и я знал, что мама будет стоять на коленях. Для меня идти к отцу означало церковь. Потом Гьомар сказала, что стоять на коленях можно в любой церкви, а отец лежит в королевской. Я не понимал, почему он лежит, если он стоит. Мне объяснил дядя Хайме. Он ведь был с отцом, с вами, и выжил…
— Дон Хайме дрался не хуже прочих, — произнес горец, и Спящий понял, что слышал это имя прежде.
— Дядя мечтал стать офицером, — негромко откликнулся юноша, — помешала рана. Я ношу шпагу за него и за отца, но лоассцы… Война, Фарабундо, еще не самое страшное! Если б отец не погиб, он бы дошел до королевы, он бы объяснил…
Горец опустил голову.
Не понял? Спящий тоже не понимал, но королеву он вспомнил. Она была такой молодой и все время оглядывалась, словно кого-то искала. Однажды он подвел ее к креслу и встал рядом. Королева смотрела куда-то вниз и улыбалась, но что было внизу? Что там вообще было?
— Я должен идти, — в голосе офицера слышалась горечь, — должен вернуться в полк, но я не хочу воевать за Саграду!
— Ты не хочешь уходить? — проснулось озеро. — Ты можешь остаться…
— Гуальдо вас принял, — подтвердил Фарабундо. Его руки были пусты, но Спящий словно бы видел в них дубину. — Хозяева рады будут. Скоро ночь… Одним словом, ТА ночь…
— Я помню. Я родился через полгода после их смерти. Невеселое будет у меня совершеннолетие, отец, но ты бы не прятался. И я не стану. Всегда можно что-то сделать, даже если нельзя. Нет, Фарабундо, я не останусь. Не могу. Я — де Ригаско, значит, я должен.
— Кому? — спросили Фарабундо и озеро.
— Не знаю, — де Ригаско сосредоточенно свел брови, — наверное, всем… Отцу, тем, кто был с ним, друзьям, солдатам, дяде…
Он тоже был должен… Хитане, что стояла у дороги с цветком в волосах. Он спросил, а девушка ответила. Она пришла из-за перевала, где правит та, что вечно косит. Он подарил ей кольцо за цветок… Нет, это она бросила ему цветок. Хитана хотела оседлать коня, ведь его ждали… ждала… У той, второй, были голубые глаза и светлые волосы, она испугалась цветка, а он оставил ее и ушел. Чтобы прогнать ту, что косит. Цвел шиповник, катились вниз камни. Рядом кто-то стоял… Хайме! Он тоже был там. Вместе с Фарабундо и другими. Они смотрели вниз на дорогу, хотя могли уйти… Они были должны.
С высоты, с истинной высоты он бы заметил чужаков раньше, но тогда Спящий не знал полета, как и те, кто был с ним. Они стояли в зарослях торчевника и ждали, а в выгоревшем небе кружили хозяева. Они тоже ждали, а потом полилась кровь. Сперва чужая…
— Я помню! — отчетливо сказал Спящий и поднялся. — Я все помню…
Теплая волна лениво лизнула разноцветную гальку, заплясало на бронзовом клинке предвечернее солнце, сухо прошелестела испуганная желтоголовица и исчезла под осколком мрамора. Гости ушли, а он и не заметил.
— Я его видел, — негромко произнес Спящий, — готов поклясться, что я его видел… Зачем он приходил?..
— Разве ты не узнал? — спросило озеро. — У него твои глаза…
2
Рэма
На лицевой стороне жетона сжимал в клюве оливковую ветвь голубь. Мастер сделал все возможное и невозможное, с великим тщанием изобразив малейшие подробности вплоть до коготков на лапках и прожилок на крохотных листочках. Двенадцать серебряных кружков, ожидая хозяев, празднично поблескивали на столе. Вечером семь перекочуют к членам Совета Общества Пречистой Девы. Нового монашеского ордена, наконец признанного папской буллой Regimini militantis ecclesiae.
— Ты не должен останавливаться, — потребовал Коломбо, внимательно разглядывая голубя на жетоне. — Генерал ордена — это неплохо, но орден слишком мал! Шесть десятков адептов — это несерьезно! У тебя даже нет собственного монастыря… И что это за темные перья в хвосте? У меня нет ни единого черного пера. Ни единого! Эту медаль следует заменить… За счет испортившего ее ювелира.
— Зачерненные перья создают объем, — рассеянно объяснил Хайме, пытаясь отбиться от наплывающих воспоминаний, — иначе ты будешь казаться плоским.
Ни единого! Эту медаль следует заменить… За счет испортившего ее ювелира.
— Зачерненные перья создают объем, — рассеянно объяснил Хайме, пытаясь отбиться от наплывающих воспоминаний, — иначе ты будешь казаться плоским. То есть не ты, а символ ордена.
— Я — фидусьяр генерала ордена, — напыжился голубь, — значит, это могу быть только я. И рисовал ювелир меня. Целых два дня.
