13.30. Кухня Марка Дарси. Только что без всякой причины съела огромный кусок сыра. Проверю калории. Вот чёрт — 100 калорий на унцию. В упаковке восемь унций, а я и раньше съела кусок (около двух унций) и ещё кусочек остался, так что 500 калорий за 30 секунд. Невероятно! Пойти сунуть два пальца в рот (в знак уважения к принцессе Диане)? Га-а-а, и зачем только в голове появляются такие неаппетитные мысли? Ну ладно, придётся уничтожить что осталось — подвести черту под этим постыдным эпизодом.
Видимо, правду говорят доктора: диета не работает, потому что организм страдает от голода и, едва попадается на глаза еда, поглощаешь её как бегемот. Каждое утро теперь просыпаюсь и обнаруживаю жир в самых неожиданных местах — вот уж где не надо. Вовсе не удивлюсь, если кусок жира в форме пиццы вырастет между плечом и ухом или будет выпирать сбоку от коленки, тихо покачиваясь на ветру, как ухо у слона.
С Марком всё ещё чувствую себя неловко и нерешительно. Сегодня утром, когда спустилась вниз, он уже ушёл на работу (неудивительно — ведь уже время обеда); оставил записку — просит «чувствовать себя как дома» и приглашать всех, кого хочется. А кого? Все на работе. Здесь так тихо… Мне страшно.
13.45. Так, всё прекрасно, просто прекрасно. В сущности: нет работы, нет денег, нет бойфренда; есть квартира с дырой, куда пойти не могу; живу с любимым мужчиной в странных, платонических отношениях, вроде как экономка; здесь гигантский холодильник, и кто-то хочет меня убить. Но уверена — это всё временно.
14.00. Очень хочу к мамочке.
14.15. Позвонила в полицию и попросила отвезти меня в «Дебенхемс».
Позже. Мама была — фантастика, ну вроде того. Наконец-то. Приехала с опозданием на десять минут, с головы до ног в светло-вишнёвом, завивка, укладка и не меньше пятнадцати пакетов от «Джона Льюиса».
— Никогда не угадаешь, что случилось, дорогая! — говорила она, усаживаясь и распугивая посетителей обилием пакетов.
— Что? — дрожащим голосом спросила я, обхватив чашку с кофе обеими руками.
— Джеффри сказал Юне, что он один из этих гомо; но на самом-то деле нет, дорогая, он би, иначе у них никогда не появились бы Гай и Элисон. В общем, Юна ни капельки не беспокоится, он теперь с этим покончил. Джиллиан Робертсон из Саффрон Уолдхерст годами была замужем за таким, и у них был очень хороший брак. Заметь, им всё-таки пришлось развестись, потому что он таскался вокруг этих грузовиков с гамбургерами на придорожных стоянках. А жена Нормана Миддлтона умерла, — ты его знаешь, председатель правления в школе для мальчиков. Так вот, в конце концов Джиллиан… Э-э, Бриджит, Бриджит, в чём дело?!
Мама поняла-таки, что я здорово расстроена, и неожиданно подобрела: вытащила меня из кафетерия, оставив пакеты официанту; извлекла из сумочки упаковку платочков, провела меня на заднюю лестницу, усадила и заставила всё рассказать.
Первый раз в своей жизни мама по-настоящему слушала. Когда я умолкла, по-матерински обняла меня и прижала к себе, обдав облаком странно успокаивающего запаха «Живанши III».
Когда я умолкла, по-матерински обняла меня и прижала к себе, обдав облаком странно успокаивающего запаха «Живанши III».
— Какая ты смелая, дорогая! — прошептала она. — Я тобой горжусь.
Мне было так хорошо, приятно… Через какое-то время мама встала и встряхнула руками.
— А теперь пойдём. Надо подумать, что делать дальше. Побеседую-ка я с этим парнем, детективом, задам ему взбучку. Это ни на что не похоже — с пятницы и до сих пор тот безобразник на свободе! Имели ведь массу времени, чтобы его поймать! Чем они занимались — плевали в потолок? О, не волнуйся, я знаю, как надо обращаться с полицией. Хочешь — поживи у нас. Но я считаю, тебе надо остаться у Марка.
— Мам, я безнадёжна в смысле мужчин.
— Чепуха, дорогая! Честное слово, неудивительно, что у вас, девушек, нет бойфрендов! Строите из себя этаких звёздочек высшего класса, которым никто не нужен, если он не Джеймс Бонд. А потом сидите дома и бубните, что у вас не выходит с мужчинами. О, посмотри, сколько времени! Пошли, мы опаздываем на подбор цветов!
Через десять минут я сидела в белой комнате (прямо как у Марка Дарси), в белом халате и с белым полотенцем на голове, вокруг свёртки разноцветных тканей, мама и ещё кто-то, по имени Мэри.
— Ну, не знаю! — восклицала мама. — Бродишь одна, беспокоишься из-за всех этих теорий… попробуй ярко-вишнёвый, Мэри.
— Не во мне дело, тут социальная тенденция, — с важным видом возразила я. — Женщины остаются одинокими, потому что могут себя обеспечить и хотят делать карьеру. А потом, когда становятся старше, мужчины ведь как: мы невосполнимо отстали от жизни, перезрели, подавай им помоложе.
— Честное слово, дорогая, — «перезрели»! Что же, они считают вас чем-то вроде упаковок с протухшим творогом?! Глупости, дорогая, киношный идиотизм!
— Ну, не скажи…
— Фрр, «перезрели»!.. Пусть воображают, что им нужна какая-нибудь молоденькая пышка, — да ничего подобного! Хороший друг им нужен. Как насчёт Роджера или как там его… ну, который ушёл от Одри к секретарше? Конечно же, та оказалась глупышкой. Через полгода он умолял Одри вернуться, но она отказалась!
— Но, мам…
— Саманта её звали. Глупа как пробка. А Джин Доусон, которая была замужем за Биллом, — знаешь Доусонов, он мясник: когда Билл умер, она вышла замуж за мальчика в два раза моложе её, и как он ей предан. А ведь Билл не оставил особого наследства, на мясе много денег не сделаешь.
— Но если ты феминистка, тебе не нужен…
— Вот что самое глупое в феминизме, дорогая. У кого есть хоть чуточку мозгов, понимает, что мы высшая раса, и только негры в джунглях…
— Мама!
— …Считают, что, когда вышли на пенсию, могут сидеть развалясь и не делать ничего по дому. Так, посмотри вот это, Мэри.
— Мне больше нравится коралловый, — обиженно откликнулась Мэри.
— Да, точно, — проговорила я сквозь аквамариновую завесу. — Ты жертвуешь работой, а потом тебе приходится мотаться по магазинам, — что поделаешь, они-то не желают!
— Ну не знаю! У вас у всех какая-то глупая идея — заполучить в дом Индиану Джонса, который будет загружать посуду в мойку. Их надо приучать! Когда я только вышла замуж, папа каждый вечер ходил в «Бридж-клаб» — каждый вечер! Да ещё курил!
«Бедный папа», — думала я, пока Мэри прикидывала в зеркале, к лицу ли мне бледно-розовое, а мама совала ей в руки нечто пурпурное.
— Мужчины не желают, чтобы их поучали! — заявила я.
— Им надо, чтобы женщина была недоступна, и чтобы они могли её преследовать, и чтобы…
Мама глубоко вздохнула.
— Какой смысл, что мы с папой неделями водили тебя в воскресную школу, если ты сама не знаешь, что тебе во благо. Просто реши, что, по-твоему, для тебя правильно, возвращайся к Марку и…
— Не получится, Пэм. Она Зима.
— Она Весна, или я — ведро с грушами, говорю тебе! Так вот, возвращайся в дом Марка…
— Но это ужасно. Мы ведём себя друг с другом вежливо, формально, и я что-то вроде половой тряпки…
— Что ж, как раз сейчас мы это улаживаем, дорогая, — выбираем тебе цвета. Но вообще-то, совершенно неважно, вроде ты там чего-то, да, Мэри? Просто надо быть настоящей.
— Вот это правильно! — просияла Мэри — она была размером с огромный куст.
