— Четыре!
— Договорились.
За такую добычу Сергей готов был заплатить не то что четыре золотых — все десять. К счастью, хан об этом не знал.
— Этого — подлечить и стеречь, — распорядился Сергей. — Хорошо стеречь. Он хитер, как лисица. Поедем вечером, когда жара спадет. Артём, выдай нашему другу Илдэю деньги. До вечера мы будем твоими гостями, друг мой Илдэй-хан.
Это был не вопрос. Распоряжение.
И Илдэй-хан, вождь двух тысяч сабель, угодливо склонил голову.
— Все мое — твое, — проскрипел он с улыбочкой. — Друг мой большой хан Серегей. Твоя дружба — великая ценность.
Тут он не ошибался. Дружба, вернее, благорасположение знатных киевских воевод стоили дорого. Что, впрочем, не помешало Илдэю выторговать пару номисм.
* * *
— Вот, княже, мой свидетель! — воевода Артём сделал знак, и Славка вытолкнул вперед плененного ромея.
— Это кто? — недовольно спросил Ярополк.
— Его зовут Евпатий.
— Евпатий? — Ярополк поглядел на пленника и улыбнулся. Решил, что шутка такая. Назвать печенега Евпатием — это весело.
Но ни Артём, ни его брат, ни отец, боярин Серегей, не улыбались.
— Мы купили его у печенегов, — сказал Артём. — Мой отец пообещал ему жизнь и убежище, если он расскажет правду.
— Правду — о чем? — Молодой князь с подозрением уставился на пленника.
— О боярине твоем Блуде. И о том, как погиб Лют Свенельдич.
Ярополк помрачнел:
— Я не хочу об этом слушать!
Хотел он произнести это важно и твердо. Но голос подвел — взвился фальцетом.
От этого Ярополк занервничал еще больше:
— Не хочу ничего слушать! Уходите!
— А придется послушать, — ледяным голосом, уже без всякого почтения сказал Сергей.
Он с трудом сдерживал раздражение. И это сын Святослава!
— Или ты, княже, выслушаешь нас — или нас выслушает вече.
Ярополк гневно сдвинул брови, открыл рот… Но сдержался. Проглотил сердитую отповедь. Сообразил, должно быть, что популярность Сергея и его старшего сына в Киеве — побольше, чем у князя. Да и дружина тоже еще неизвестно на чью сторону встанет. А может, вспомнил Ярополк, что боярин Серегей и самому Святославу осмеливался обидное говорить… И Святослав терпел.
— Пусть говорит, — разрешил Ярополк. — Только пусть говорит… по-ромейски.
И победно поглядел на Сергея. Вот тут-то твой печенег и опозорится.
— Говори, — велел Сергей.
— Меня зовут Евпатий, и я сын патрикия Алакиса, — глухо, но зато на отличном ромейском проговорил пленник. И уточнил: — Четвертый сын. К вам меня послал севастофор [18] Роман. — Тут он запнулся и поглядел на Артёма: надо ли пояснять, кто такой этот Роман?
Артём пояснил сам:
— Это евнух кесаря. Один из тех, кому велено злоумышлять против нас, чтобы…
— У нас с кесарем мир! — перебил его Ярополк. И смутился. Зачем сказал? Политика Византии ему была ведома. — Пусть продолжает, — вздохнув, разрешил князь.
И пленник продолжил.
С каждым его словом Ярополк все больше мрачнел. Особенно когда речь зашла о Блуде. А когда пленник заговорил о том, как была подстроена встреча Люта и Олега, Ярополк скептически хмыкнул. Не поверил.
— Я послал людей в деревлянскую землю, — сказал Сергей. — Они отыщут этого поганого волоха. Уверен: он тоже поведает много интересного.
— Пусть сначала отыщут, — проворчал Ярополк. — Ну-ка сними рубаху! — внезапно приказал он пленнику.
Тот покосился на Сергея.
— Сними, — разрешил тот.
— Вижу: пытали вы его крепко! — сказал князь, поглядев на ожоги и следы ножа.
— Это не мы, это печенеги, — возразил Сергей.
Ярополк не стал спорить.
— Оставьте его, — распорядился он. — Я сам с ним поговорю.
Сергей задумался. Очень не хотелось ему оставлять ромея. Слишком сильна была здесь, в кремле, власть Блуда. Как бы не произошло с Евпатием несчастного случая. Формально он мог бы отказать. Его пленник — его собственность. А сам он, хоть и боярин, но не Ярополков, а Святославов…
Но подумал немного и решил: оставлю. Не враг же Ярополк самому себе. Пусть поговорят. Ромей поклялся на иконе, что будет говорить только правду. Вдобавок, как и всякий сотрудник тайной службы, Евпатий знал, кто такой киевский боярин Серегей и каков его истинный вес в торговом мире. Сергей спокойно мог переправить Евпатия на Запад, например — в Италию. А там агенты Константинополя вряд ли до него доберутся.
— Добро, — сказал Сергей. — Позови меня, княже, когда понадоблюсь.
И, не дожидаясь разрешения, покинул помещение.
Артём вышел вслед за отцом. Славка глянул растерянно на князя. Как же так? Он-то ждал благодарности и похвал. А у Ярополка такой вид, будто боярин с сыновьями перед ним провинились.
— Так что с ромеем-то делать, княже?
Ярополк глянул сумрачно, потом буркнул:
— Стражам отдай.
А у Ярополка такой вид, будто боярин с сыновьями перед ним провинились.
— Так что с ромеем-то делать, княже?
Ярополк глянул сумрачно, потом буркнул:
— Стражам отдай.
И отвернулся.
Расстроенный и обиженный Ярополк подтолкнул ромея к выходу. Евпатий, сын Алакиса, упираться не стал. Хотя он тоже был удивлен не меньше Славки. И еще подумал, что с таким архонтом россы вряд ли представляют опасность для империи. Что бы там ни думал о нем киевский воевода, но сын константинопольского патрикия не собирался изменять своей родине. Когда у него появится возможность вернуться в Константинополь (а в том, что такая возможность появится, Евпатий не сомневался — воевода Серегей дал ему слово), Евпатий непременно ею воспользуется. Никто в Палатии не упрекнет его в том, что он развязал язык. Главнейшая задача разведчика — вернуться живым и принести новые сведения о враге.
Весть же о том, что на киевском троне ничтожный правитель, наверняка порадует паракимомена [19] Василия. И, возможно, даже самого василевса Иоанна, который, после булгарских событий, очень серьезно относился к россам.
Ночью, в постели, Сергей попросил жену:
— Поговорила бы ты, Сладушка, с княгиней. Пусть уговорит мужа ополчиться на Владимира. Нельзя ему время давать. Помедлим — весь север поднимется. На Христа. За старых богов.
— Христос победит, — спокойно ответила Сладислава. — Время бесов кончается. Оглянись, муж мой, — повсеместно язычники крест принимают. Наступает время Правды.
— Наступать-то оно наступает, однако еще не наступило, — возразил Сергей. — И христиан в Киеве едва ли десятая часть наберется. А в северных княжествах их много меньше. Так что не крестом надо мятежника бить, а сталью. Промедлит Ярополк — все сочтут, что он струсил. И тогда не то что союзники — собственные бояре от него отвернутся. Поговори с Наталией!
— Бесполезно, — Сладислава вздохнула. — Чужая она здесь. И земля наша для нее — варварская, страшная. Одна у нее опора — Ярополк. Не отпустит она его в поход. Впрочем, поговорить я с ней — поговорю.
Раз ты просишь. Обними меня, Сережа. Мне тоже страшно.
Сергей прижал ее к себе — такую маленькую, хрупкую, коснулся губами щеки ниже ушка:
— Не бойся, сладкая моя. У тебя теперь трое воинов. Когда-то я тебя и один защищал, а теперь нас трое. Обороним, родная, не тревожься.
— За вас-то я и тревожусь, — вздохнула Сладислава. — Когда-то и я спокойна была. Верила: сохранит Бог. А как привез тебя Артём с Хортицы, всего порубленного…
— Но я ведь живой, — прошептал Сергей. — Не бойся. Если совсем худо будет — уедем. Слава Богу — есть куда.
