Византийцы называли такое политикой. Владимир вполне преуспел в этом искусстве.
Однако шли не только скандинавы. Немало было и своих…
— Вот, княже, это Путята. Он — сотник из Смоленска. Полянин и наш родович.
«Твой родович», — мысленно поправил дядьку Владимир.
Сын Святослава был принят в род отца. Следовательно, был варягом и русом, а уж никак не полянином. Однако Путята-полянин выглядел неплохо. Молодой (Владимировых годов), а уже — сотник. Широкое скуластое лицо обрамлено светлой бородкой, пшеничные волосы острижены по-простому, кружком. Шрамов на лице нет, что для понимающего человека тоже знак: в сечах Путята рубил других, а себя резать не давал. А что в сечах полянин бывал не единожды, тоже понятно. По-другому сыну смерда до сотника не подняться. Только — личной доблестью и воинской сметкой.
И глядел Путата хорошо: не нагло, но и без подобострастия. Уверенно.
— Ну говори, сотник Путята, — медленно, словно нехотя, произнес Владимир. — С чем ко мне пришел?
— Ты позвал — я пришел, — ответил Путята.
Голос у него был грубый, зычный. Здесь, в княжьей палате, Путята старался говорить потише, но у него не очень получалось.
Добрыня из-за спины сотника подавал князю знаки: мол, помягче с ним.
Владимир не внял.
— Что-то не припомню, чтоб я звал сотника Путяту, — заметил он.
Вместо ответа сотник снял боевой пояс. Затем стащил с плеч простую, без изысков, чешуйчатую бронь, сдернул через голову подкольчужник и задрал широкий рукав рубахи. На мощном плече боевых отметин было вдосталь, однако показывал Путята князю не следы, оставленные оружием, а выжженную каленым железом метку: солнечное колесо, бегущее по Кромке. Знак Хорса.
Владимир кивнул, и Путата опустил рукав.
Пока сотник облачался в броню, Владимир молчал. Когда же Путята затянул пояс, князь спросил:
— И много вас таких — в Смоленске?
— Довольно, чтобы открыть тебе городские ворота, — солидно пробасил Путата. — А вот с посадником Фрёлафом и его нурманами ты уж сам договаривайся.
— Открой нам ворота, — сказал Владимир. — Займем город — тогда и с посадником решать станем.
Старый, еще Игорем посаженный нурман Фрёлаф был всегда верен Киеву. Он хорошо знал, что киевский шмат сала толще новгородского. Вот почему Владимир даже не пробовал с ним договориться. За тридцать лет смоленского наместничества Фрёлаф мог сам купить кого угодно. И кремль в Смоленске был крепкий. С полоцким не сравнить. Однако крепость сильна в первую очередь людьми, а не стенами. Ближняя же дружина Фрёлафа — нурманы. И они далеко не так богаты, как сам наместник. С ними договориться легче. Особенно если кое-кто откроет для Владимира городские ворота.
Глава двадцатая
Поход на юг. Удачное начало
Многочисленное разноплеменное войско Владимира двинулось в поход, едва вскрылись реки.
Впереди, на тридцати лодьях, шли сам князь и ближняя дружина. За ним — на драккарах, длинной вереницей, нурманы и свеи — наемники и союзники.
За свеями — на снекках, насадах и иных наскоро срубленных однодревках [22] — многочисленное ополчение: новгородцы, плесковцы, меря и чудь, кривичи и весяне.
За свеями — на снекках, насадах и иных наскоро срубленных однодревках [22] — многочисленное ополчение: новгородцы, плесковцы, меря и чудь, кривичи и весяне. Много народу набежало к Владимиру за минувшие полгода, когда подросла его слава. Одним хотелось принять участие в разграблении богатого юга, другие и впрямь думали, что идут драться за веру пращуров. Очень бодрит, когда ты точно знаешь, что на твоей стороне боги, а значит, и победа.
На волоках могучую рать уже ждали. Добрыня заранее все подготовил и предупредил артельных, что все будет по-честному. Всем заплатят, и никакого разбоя. Для поддержания порядка были выделены особые люди. И порядок — был. «Победоносная» армия росла. По пути к ней присоединялись разноплеменные искатели удачи. Всяк надеялся обогатиться. Киева не боялись. Говорили друг другу: Ярополк не смеет выйти в чисто поле. Сидит в Киеве и дрожит от страха.
Из Новгорода вышла тридцатитысячная рать. К Смоленску подошла уже пятидесятитысячная.
Путята, как и обещал, открыл Владимиру ворота. Лучшая часть войска вошла в город, чинно, без грабежа. Городская старшина сама выставила владимирским воям кормление. Путята стал владимирским воеводой, старшим над полками радимичей и дреговичей. Нурманов, засевших в кремле, Владимир вызвал на переговоры.
Фрёлаф в ответ предложил принять Владимира в кремле. Но — без дружины. В заложники дал сына и племянника.
Владимир явился в кремль в сопровождении Добрыни, Дагмара, Торкеля, Сигурда и Олава. Были с ними еще десять дружинников. Для почета.
Старый Фрёлаф слыхал, что в войске Владимира немало нурманов, однако, увидев в посольстве сразу троих, — удивился. Особенно же — присутствию нурманского отрока.
— Конунг нурманский Олав Трюггвисон, — представил его Владимир. — Ныне — в моей дружине.
Фрёлаф удивился. Мягко говоря. Удивился он и присутствию ярла Торкеля, с коим они были отдаленными родственниками. Свейского ярла Дагмара он тоже знал. С его отцом они как-то вместе ходили в вик. Старый посадник оглянулся на своих: в большинстве тоже нурманов, опытных воинов и молодых, родившихся здесь или пришедших на Русь, опасаясь преследований конунга Харальда Серой Шкуры. Многие из них знали и уважали конунга Трюггви и сожалели о его несчастной судьбе. А вот, оказывается, не так уж его судьба и несчастна. Оказывается, есть у него сын.
Оглянулся Фрёлаф — и сразу понял: всё, на что он может рассчитывать, — это почетная сдача. И торговаться можно лишь о том, какую долю нажитого Фрёлафу удастся сохранить.
Но Владимир еще раз его удивил.
— Ты верно служил моему деду Святославу и отцу Игорю, ярл, — сказал он по-нурмански. — Теперь послужи мне. Согласен?
— Я уже стар, — сказал Фрёлаф. — Как насчет моего сына Асбьёрна? Он — славный воин.
— Славный, — согласился Владимир, хотя ничего особо славного о сыне Фрёлафа не слышал. — Но такой славный воин не должен сидеть на месте, иначе растеряет свою славу. Пусть Асбьёрн идет со мной и покажет свою храбрость в битве. Тогда, клянусь Перуном, он получит не только это место, но и хороший лён в кормление.
На том и порешили.
Кроме сына Фрёлаф отдал Владимиру почти весь запас фуража, имевшийся в его амбарах и кладовых. Это было очень важно, поскольку людей можно кормить и рыбой, а лошадям по весеннему времени — голодно.
Через семь дней войско Владимира двинулось дальше. Рать эта числом достигала уже шестидесяти тысяч.
Рать эта числом достигала уже шестидесяти тысяч. Огромная сила. Теперь Владимир мог действительно потягаться с Ярополком.
Глава двадцать первая
Воинская удача гридня Богуслава
Так вышло, что войско Владимира Славка увидел одним из первых. Он возвращался посуху из Чернигова, куда был послан испросить у тамошнего князя, дальнего родича Ярополка (и Владимира, естественно), помощи против северян.
Черниговский князь, природный варяг и сын варяга, поклонявшийся Перуну и собственному клинку, в помощи отказал. Дескать, киевскому столу он верен, но свара между Ярополком и Владимиром его не касается. Пусть братья сами разбираются, кто из них старше. Воевода черниговский Претич в приватной беседе заверил Славку, что с родом его по-прежнему в большой дружбе, против христиан зла не имеет, а отца Славкиного и брата Артёма очень даже уважает за воинскую славу и отменную храбрость. Однако ж на стороне Ярополка выступать смысла не видит. Каждому ясно, что нет у Ярополка удачи. Дело ли тут в ромейском боге, которому князь кланяется, или в самом князе — уже неважно. И союзничать с Ярополком нельзя. Вот тот же Роговолт был Киеву союзником — и что теперь с Роговолтом? Опозорен и мертв. А дочь его, которую Ярополку в жены прочили, теперь у Владимира в наложницах. Да будь на месте Ярополка тот же Славка — разве ж он спустил бы недругу такое безобразие?
