— Вот то-то и оно.
Славка тоже погрустнел, но вскоре оживился:
— Видал, с какой я красной девкой познакомился?
— Это когда вместо работы лясы точил? — ехидно уточнил Артём.
— Ага! Ее Улайдиной зовут. Улькой, по-нашему. Кто ее родня и откуда она, я пока не знаю, но…
— Дочка любечского сотника Горомута, — сказал Артём. — Погоди пока про девок. Есть у меня к тебе дело одно. Ты слыхал, верно, что ромейские пастыри булгарских порицают?
— Не булгарских, а этих, которые другие ромеи. Латиняне.
— Тех — само собой. Но и булгарских — тоже. Ну пока они языками мелют, это пустое. Однако говорила мне мать: жалились ей, что прихожан церкви булгарской, той, что у смоленских ворот, какой-то ромей забижает Бьет. Ты проведай что да как, ладно?
— Проведаю, — кивнул Славка. — У дружка моего Антифа мать в ту церковь ходит. Коли правда, так я того ромея…
— А вот этого не надо, — перебил Славку старший брат. — Князь наш сейчас с ромеями переговоры ведет по торговым делам. Значит, ссориться с ромеями нельзя. Узнай, что сможешь, а дальше я сам.
Тут Артёму подвели коня, и он прыгнул в седло. Но Славка поймал его коня за узду:
— Слышь, братец, а когда меня — в гридни? — спросил он вполголоса.
— Скоро, — пообещал Артём.
Тут его конь извернулся и цапнул Славку за руку. Схватить не сумел, но узду Славка выпустил, и конь, презрительно фыркнув, зашагал в воротам.
— Княжий гридень Богуслав… — медленно, смакуя, произнес Славка. Звучало основательно.
«Сегодня парням расскажу… — подумал он. — Или нет, не расскажу. Выйдет, что хвастаюсь. Пусть сами узнают…»
* * *
Маленькую харчевню неподалеку от Иудейских ворот держал старый хузарин из Итиля, перебравшийся в Киев еще при князе Игоре.
Йонаху мужу Славкиной сестры, хузарин приходился кем-то вроде младшего родственника, потому Славку здесь привечали. И брали меньше, чем с других. Здесь, правда, не подавали свинины, зато вино и пиво всегда были отменные, а рыба и дичина — свежие.
Трое друзей сидели за выскобленным до белизны столом, угощались копченым лещом, конской колбасой да соленой черной икоркой, запивали нехитрую закуску густым свежесваренным пивом и говорили о важном. О славе и удаче.
— Самый удачливый из нас — ты, Славка, — заявил Малой. — Вот шли мы втроем, а злодея заметил ты. А кабы я его заметил, тогда бы не ты, а я князя уберег. И мне была бы слава, а не тебе. Вот она, твоя удача!
— Удачлив я, это ты верно говоришь, — с удовольствием согласился Славка. — Только злодея я не по удаче заметил, а потому что ворон на том навесе не было. А нас ведь учили: за птицами следить. Где птицы не так себя ведут, там — неладно. Вот я и заинтересовался.
— За птицами — это в поле, — возразил Малой. — Кто ж в городе ворон считает?
— Воин — он всегда воин, — наставительно, стараясь подражать интонациям отца, произнес Славка. — Хоть в городе, хоть в Диком Поле. Он везде все видеть должен.
— В городе Малой только девок видит, — хохотнул Антиф. — И насчет удачи я с ним не согласен. Потому что у тебя, Славка, удача не своя, а родовая. Как у князя. Вот возьми хоть тот бой на Хортице. Отец твой один из всей ближней дружины и уцелел. А мой — погиб. Князя убили, всех убили, а воевода Серегей — живой.
Потому что у тебя, Славка, удача не своя, а родовая. Как у князя. Вот возьми хоть тот бой на Хортице. Отец твой один из всей ближней дружины и уцелел. А мой — погиб. Князя убили, всех убили, а воевода Серегей — живой.
— Он бы тоже умер, — сказал Славка. — Его мать выходила.
— А мать твоя что, другого рода? Вот я и говорю: родовая у тебя удача.
* * *
В тени старого дуба, обняв рукой низкую узловатую ветвь, стоял волох. Разглядеть его мог далеко не всякий, но деревлянин, приближавшийся к дубу, — углядел. Потому что знал: волох должен быть здесь.
По мере приближения к дубу деревлянин постепенно замедлял шаг и сгибался в поясе, а оказавшись рядом с волохом, замер на мгновение, а потом упал ему в ноги.
— Не убил, — негромко произнес волох.
Деревлянин промычал что-то невнятное.
— Встань, — велел жрец.
Деревлянин встал. Но головы не поднимал. Не смел.
— Ты — наш лучший охотник, — произнес волох. — Как ты мог промахнуться?
— Мне помешали, — хрипло проговорил деревлянин. — Человек князя отбил мою стрелу.
— Что за человек? — спросил волох.
— Княжий отрок. Сын воеводы Серегея.
Волох некоторое время молчал. Деревлянин же клонился все ниже. Он чуял, как боги глядят на него — и гневаются.
— Я знаю этот род, — наконец проговорил волох. — И воеводу, и его сыновей. Наши боги сердиты на них.
— Хочешь, я убью их? — предложил охотник. — Я видел, как воевода купался голый в Днепре. Я мог бы его убить так же легко, как тетерева на току.
— Нет, — волох качнул густой, как у дикого коня, гривой. — Ты не сможешь. От этого воеводы пахнет Кромкой. Он уже мертв, поэтому его невозможно убить. Так сказали мне боги.
— Я могу убить его сына, — предложил охотник. — Когда они молются своему белому богу, то не видят ничего вокруг. Скажи — и я убью его!
— Нет, — вновь качнул головой волох. — Четыре лета назад, когда умерла старая Ольга, мои братья хотели взять души сильных врагов. Сын воеводы был среди них. Воевода убил моих братьев пред ликами богов. А потом велел стесать сами лики. И боги ослепли.
— Этого не может быть! — воскликнул охотник.
— Это — есть, — спокойно произнес волох. — Много жизней уйдет, пока лики прорастут вновь. Воевода Серегей сильнее наших богов. Ты не убьешь его. Но не печалься. Мне дали знать, что сюда скоро прибудет один воин… Его повелитель — враг киевского князя. И тоже хочет его смерти. Думаю, у него получится то, что не получилось у тебя. Ступай.
— Ты отпускаешь меня? — удивился охотник. — После того как я не выполнил волю богов? Значит, боги больше не гневаются на меня?
— Боги сердиты, — сказал волох. — Но они знают, что душе твоей еще рано уходить. Ступай.
— Мой господин! — Охотник склонился так низко, что волосы его коснулись поршней волоха. — Позволь мне оставить богам дар…
Развязав сумку, охотник положил к ногам жреца несколько кусочков серебра.
— Это честное серебро, — сказал он. — Я получил его за свои меха.
Волох отодвинул ногой один резан, остальные подтолкнул охотнику.
— Забери, — сказал он. — Богам хватит и малого. А тебе нужно заботиться о родичах.
Кланяясь и благодаря, охотник подобрал серебро и припустил прочь.
Когда он пропал из виду, волох сердито поддал серебряный резан, и тот улетел в ближайший черничник.
— Резан… — проворчал волох. — Гривны золота мало, чтоб откупиться тебе за такой промах! А с тобой, воевода Серегей, мы еще сочтемся за твое зло! Стрела в сердце покажется тебе счастьем! Ты еще позавидуешь своему князю! Слышите меня, всесильные боги?
Шелест листвы был ему ответом.
Глава пятая
Князь и ярл
Ранняя осень 974 года от Рождества Христова.
Сюллингфьёрд
— Я слыхал — жениться ты хочешь? — Ярл Дагмар со стуком опустил серебряный в каменьях кубок, взятый железом у сирийского купца и повернулся к Владимиру.
Владимир поглядел на этот кубок дивной тонкой работы, совсем не уместный на грубой столешнице, испятнанной жиром, кровью и воском, изрезанной ножами. Кубок, из которого следовало пить выдержанное, такое же тонкое вино, а не мутное свейское пиво. Кубок, созданный для утонченной роскоши владык Юга и Восхода, был чужим здесь, в логове северного ярла, в длинном доме с земляной крышей, уже присыпанной ранним осенним снегом. Он был так же странен здесь, как странны казались синие чистые глаза на красном, огрубевшем от морских ветров и соленых брызг, лице хозяина Сюллингфьёрда Дагмара Ингульфсона.
