Сами строители жили в шатрах да шалашах. Большинство — бывшие вои, отлично понимающие, что главное на краю Дикого Поля — не собственные избы, а безопасность. Как закончили с первым частоколом (но не раньше), привезли в городок семьи и скот, построили общий нужник, прорыли колодец, начали закладывать кузницу…
Словом, работа кипела, и все привезенное обозом разобрали вмиг. Раздербанили даже сами телеги: здесь, в Степи, любое дерево в пользу идет. Возницы сели на упряжных коней и двинули обратно — туда, где дожидались у высокого днепровского берега свенельдовы насады.
Отроки, подначальные Славке, уехали с ними. А сам Славка — остался. Потому что городище это, как оказалось, принадлежало сотнику Горомуту, Улькиному отцу.
Знал бы Славка, что встретит дочку Горомута, подготовился бы: бронь надел, золотом подпоясался, чтоб увидела девушка — не отрок пред ней, а княжий гридень. Но Славка не знал и потому въехал в поселок в рубахе, даже не в седле, а на возу, верхом на тесаных бревнах, как какой-нибудь кривичский дровосек.
То есть с точки зрения воинской науки все было правильно. Хороший воин не станет зря боевого коня утомлять. И себя — тоже не станет. Это только в сказках бабушкиных воины повсюду в бронях разгуливают, а в жизни без нужды ни один вой доспехи без причины не наденет. Тем более жарким летним днем.
Но у воинской науки одни правила, а у любовной — другие. И по этой науке Славка — оплошал. Но Улька все равно обрадовалась. Как увидала Славку — сразу к нему. На предложение прогуляться по степным травам ответила: с радостью!
И побежала к своему домашнему шатру — отпрашиваться. Тут ей повезло. Горомут вряд ли отпустил бы девку: хоть и могуч княжий гридень, а один. Здесь же — Дикое Поле. Налетит десяток степняков — и ищи потом девку на рабских торгах. Однако отца на ту пору не было — отъехал с охотниками в плавни травить кабанов, а мать Улька уговорила.
И увез Славка сотникову дочь в Степь. На прогулку. Правда, недалеко: стрелищ на десять. До ближайшей сенной копёнки.
Дочка сотника — это не теремная девка, которой всякий дружинный вой подол задрать может. Улька прежде, до Славки, вообще парней к себе не подпускала. А охотников до нее было — не сосчитать. Собой — красавица: глаза синие, щеки румяные, коса — толще Славкиного запястья. Грудки пышные, ножки быстрые, а стройна!.. Славкиной шейной гривной подпояшется, и еще на узелок хватит.
Ох и строгая оказалась девка! Пусть и глянулся ей отрок, а себя Улька блюла. Славка не обиделся, хотя и не привык, чтоб девки его в строгости держали. Впрочем, он уже знал, что слова нежные, да ласки, да настойчивость всегда проторят дорожку к девичьему сердцу. А когда девичье сердечко размякнет, то и тело белое разнежится… и сдастся на милость могучего воина. А уж миловать он его будет до-олго и сладостно.
Однако вышло так, что вместо сладких ласк угодил Славка в большие неприятности. Это у него иной раз очень ловко получалось: в приключения попадать. Такой уж у Славки был характер… Приключенческий.
* * *
Сизый столб дыма первым заметила Улька. Такая ненаблюдательность была бы стыдной для Славки, однако в оправдание ему следует сказать: прелестные Улькины грудки, украшенные изумительными розовыми сосочками, выглядели много интереснее, чем желто-зеленая днепровская степь и бледное южное небо.
— Славка, пусти! Славка, ну пусти же! Там… Да пусти ты, лихо! Гляди, что там!
Славка с огромной неохотой оторвался от увлекательнейшего занятия: выпрастывания из сарафана юного девичьего тела — и поднял голову…
Несмотря на молодость, Славка был воином. И не просто воином, а варягом, пусть даже вместо густых варяжских усов на верхней его губе золотился несолидный юношеский пух. Поэтому, увидев бледный сизый дымок, поднимающийся к небу примерно в тридцати-сорока стрелищах от копёнки свежего сена, которую облюбовали они с Улькой, Славка мгновенно позабыл о девичьих ласках.
Славкин конь, пасшийся неподалеку, поднял голову и вопросительно поглядел на хозяина. Боевой конь-четырехлетка хузарских кровей, взятый жеребенком и обученный самим Славкой по всем правилам степной воинской справы, угадывал желания и чувства хозяина не хуже, чем овчар-волкодав — желания пастуха.
Сторожем конь тоже был не худшим, чем пес, да и волка мог бы стоптать, если бы тот по глупости сунулся к боевому коню. Однако натаскивал Славка своего мышастого тонконогого жеребца не на четвероногих разбойников, а на куда более опасных — двуногих. Вернее, шестиногих, потому что в Степи конь и человек — нераздельны.
Сейчас враг был слишком далеко, чтобы конь его почуял, поэтому встревожился жеребец лишь потому, что забеспокоился его друг-хозяин.
— Умница, Улька! — похвалил Славка девушку, оглядел ее еще раз, такую красивую и желанную, с полураспущенной косой, синими глазищами и такими чудесными изгибами и выпуклостями, которые лишь мгновение назад жили-текли под Славкиными ладонями… Оглядел, вздохнул… И поднял с земли свой сапожок с острым носком и мягким голенищем из тонкой кожи, с торчащей из кармашка рукоятью ножа и справным каблучком, чтоб удобно упираться в стремя.
Конь, увидев, что хозяин обувается, подошел, толкнулся головой в Славкино плечо.
Славка потрепал его ласково, надел рубаху, надел стеганку, затянул шнурки, проверил, ладно ли села, достал из переметной сумы пахнущую маслом кольчужку, надел и ее, повел плечами, встряхнулся, чтобы бронь легла как надо…
Улька, которой одеться — всего-то оправить сарафан да подпоясаться, смотрела на него с тревогой.
— Ты чего? — спросила она, глядя, как Славка облачается в бронь. — Драться, что ли, собрался? Бежать надо!
— Надо, — согласился Славка, наклонился, поцеловал девушку в мягкие губы, выпрямился и натянул на голову проложенный изнутри мягким войлоком и обмотанный сверху тканью (чтоб меньше грелся на солнце) круглый, с прорезями наглазников варяжский шелом. — Беги, моя ладо, тут недалече.
— А ты? — с беспокойством спросила девушка.
— А я туда сбегаю, — Славка кивнул в сторону дымной полоски. — Там — городок касожский стоит. Гляну, чего там такое. — И добавил, чтоб не волновалась: — Если опасное что — я у касогов укроюсь. Там застава крепкая. Все будет хорошо, ладо моя! Не первый раз, чай!
Улька глянула на Славкино лицо — и увидела уже не румяного рослого парня, милого дружка, а — воина.
Сердечко ее забилось чаще: прежде она не видела Славку в полной воинской зброе. Ульке даже не поверилось, что этот грозный воин только что гладил ее ноги, а она отталкивала его, не позволяя трогать то, что трогать нельзя.
Улька поняла, что, если бы этот воин захотел ее, она бы не посмела противиться. И уже не посмеет…
Поняв это, Улька зарделась, позабыв на миг даже о близкой опасности.
— Беги! — скомандовал Славка, легко взлетая в седло и движением колен поворачивая коня.
И Улька проворно припустила по травке, мягкой еще, не успевшей превратиться в колючую щетку под жарким летним солнцем, — только босые ножки замелькали.
Славка проводил ее взглядом, понял, что добежит (до городища — рукой подать) и своих предупредит заодно, и двинул коня навстречу степной напасти.
Поселок касожский встал на краю Дикой Степи девять лет назад. До того ясов и касогов повоевал Святослав, но проявил милость: кто не хотел платить Киеву дань, мог безвозмездно сесть на киевском порубежье. Считались они княжьей русью, [6] но дани не платили. Их дань — землю киевскую сторожить.
