— Так он теперь уже — не мой князь. Мой — Владимир. Сам же сказал: любить меня будет Владимир — как отца. А разве не отцов долг — сыновьям своим помогать? Так ему, воевода, и передай, — решил боярин. — А за Ярополка нас никто не осудит. Ни боги, ни люди. Он же — братоубийца. Кровь свою погубил. А чтоб все еще ясней стало, пусть Владимир ему вызов пришлет — на честный бой. Один на один, но без подмены. Вызов Ярополк не примет, это я доподлинно знаю, и тем вновь докажет, что Владимир больше Святославич, чем он. Как откажет, так приступайте к стенам. Ярополк захочет доказать, что он — не трус. Сам на стены взойдет… Тут-то его шальная стрела и достанет.
Глава двадцать пятая
Враг у ворот
Взмыленный отрок примчался на Серегеево подворье утром светлого Воскресения.
— Владимир у Смоленских ворот! — закричал он уже с порога. — Воеводы! Князь кличет! Быстро!
— Сядь на лавку и не мельтеши, — спокойно произнес Артём, зашнуровывая на груди чистую рубаху.
Он как раз ополоснулся водичкой из бочки и готовился в подобающем настроении идти в церковь. А тут — такое…
— Чего там? — Славка выглянул из окна горницы, заспанный, взлохмаченный.
За его спиной толклась такая же взлохмаченная дворовая девка. Ей тоже было интересно: что там такое случилось? Но из-за широкой Славкиной спины углядеть можно было только кусочек синего прозрачного неба.
— Владимир к городу приступил, — спокойно ответил Артём. — С северной стороны. — И кивнул холопке, чтоб та убрала под шнурок его длинные, тщательно расчесанные черные волосы.
— А-а-а… — Славка широко зевнул. — Там, кажись, Варяжкины сотни?
Холопка поднесла серебряное зерцало, чтоб хозяин глянул: хорошо ли?
Артём кивнул: мол, все в порядке.
— Варяжкины, — ответил он брату.
Дворовые, прекратившие было рабочую суету и навострившие уши, увидев, что хозяева спокойны, снова занялись делом.
— Воевода! Владимир! У Смоленских ворот! Князь! Скорее! — снова выкрикнул отрок.
Надо полагать, решил, что его не поняли.
— Да не ори ты, — бросил ему Артём. — Ворота заперты?
— Заперты!
— Ну так никуда он не денется, твой Владимир. Это ж ворота, а не собачья калитка. Ты вот что — беги к князю и скажи, что там на стене — Варяжкины вои. Пусть не тревожится. А мы с батюшкой сейчас в храм идем. А потом — к нему. Богуслав, ты в церковь, как?
— Не-а! — помотал головой Славка. — Я нынче для молитвы не годный. — И девке: — Принеси-ка мне кваску. И покушать… — Зацепился взглядом за белые сочные ягодицы: — Нет, погоди! — Сгреб пискнувшую девку, уложил животом на подоконник, заправил, взялся поудобнее…
Девка вывесилась из окошка, розовая, гладкая, белые распущенные волосы — в полсажени, белые груди — прыг-скок — в такт Славкиным стараниям.
Дворня наблюдала с интересом. Девка бодро постанывала…
И тут…
— Матушка твоя! — в ужасе пискнула девка.
Девка бодро постанывала…
И тут…
— Матушка твоя! — в ужасе пискнула девка.
Славка тотчас выдернул ее из окна, кинул на ложе, навзничь, закинул кверху девкины ноги и продолжил начатое.
Сладислава вышла на крыльцо, окинула строгим взглядом бездельничающую дворню, нахмурила тонкие бровки…
Этого оказалось достаточно, чтобы работа вновь закипела.
Артём улыбнулся. Ох и влетело бы братцу за его блудодейство. Да еще — в воскресенье!
Не увидела.
Следом за женой вышел и отец. Огромный, широкий, с усищами в пядь длиной. Усмехнулся, подмигнул Артёму, будто видел, что тут происходило недавно.
А может, и вправду видел… Ведун же.
Матушка двинулась к воротам, Артём же, выбрав момент, шепнул отцу:
— Владимир к городу подступил.
Добродушная улыбка сошла с лица батюшки:
— Ярополк — что?
— Гонца прислал. Но там, на стене — Варяжко. Ничего ему не светит, князю новгородскому. Только людей зря погубит.
— Вот это-то мне и не нравится, — проворчал воевода. — Владимир — не дурак. И Добрыня — хитрован, каких поискать. Если приступили они к Киеву, значит, на что-то надеются. А на что, сынок, они могут надеяться?
— Предательство, — мгновенно догадался Артём. — Блуд?
— Блуд или не Блуд, а двигай-ка ты, сынок, на стену. И братца с собой возьми. Ярополк небось уже на стене. Сдается мне, за князем нашим особо присмотреть надо, а у Славки это неплохо получается.
— Думаешь?..
— Опасаюсь. Давай, действуй.
— А как же?.. — Артём кивнул в сторону матери.
— Я ей объясню, — обещал воевода. — Полагаю, Бог тебя простит. Ты ведь христианского государя от язычников будешь оберегать?
Артём поджал губы: точь-в-точь как его мать, увидевшая праздных холопов.
Но спорить не стал. Отец сказал — значит, надо делать. А Владимир и впрямь язычник. Но это, по мнению Артёма, был единственный недостаток старшего сына Святослава. Вот кто государь и воин…
— Ты на Ярополка гнев не таи, — негромко, угадав мысли сына, произнес воевода. — Ярополк — хороший князь. Добрый. Но ему — трудно. Поможешь?
— А куда я денусь, — буркнул Артём и потянул через голову праздничную рубаху. Какой теперь праздник! Это для Славки подраться — в радость. Артёму же — грязная неприятная работа. Которую, к сожалению, надо делать. Потому что никто ее не сделает лучше него.
Вдоль городской стены поднимался дым. Щипал глаза, першил в горле. Горели посады. Подожгли их сами киевляне. Вернее, воины со стен. Сразу, как только появились внизу ратоборцы Владимира.
О том, что войско северян стронулось с места, в Киеве узнали заблаговременно. Владимирские шли не скрываясь. Прямо по дороге. Тащили осадные машины, гнали пленных — для прикрытия и для осадных работ. Подступили умело. Сразу начали разбирать дома и сараи, теснившиеся под стеной. Вот тогда-то посады и подожгли.
Северяне временно отступили от стен. Сосредоточились на воротах. Подтащили таран. Им не препятствовали. Но ломать ворота не дали. Едва бревенчатая «черепаха», накрытая поверху мокрыми шкурами, подползла к воротам, сверху, с мачтовой жерди-коромысла, уронили камешек весом пудов двадцать.
Едва бревенчатая «черепаха», накрытая поверху мокрыми шкурами, подползла к воротам, сверху, с мачтовой жерди-коромысла, уронили камешек весом пудов двадцать. «Черепахе» хватило. С полдесятка прятавшихся под крышей тарана подавило и покалечило. Сам таран упал наземь, и тут вожделенные северянам ворота открылись сами. Оттуда выскочили пешие и конные гридни. Пешие порубили тех, кто остался под «крышей», конные догнали и посекли тех, кто удирал.
На выручку бегущим кинулась гарцевавшая в двух перестрелах легкая конница Владимира. Киевляне подались назад… И подставили северян под выстрелы киевских лучников. Владимирские, потеряв с полсотни воев, поспешно отступили… А киевляне тут же сели им «на хвост» и побили еще дюжины две. Отступили, лишь когда им навстречу побежали нурманы. Этих стрелами было не достать: каждый отряд тащил перед собой толстый щит из бычьих шкур на деревянной основе. Стрелы такую защиту не пробивали.
Но и догнать конных, тем более с этакими громоздкими штуковинами, было невозможно.
Пока конница играла в догонялки, пешие порубили и подожгли таран.
И отступили в город. Следом за ними втянулась конница, и ворота закрылись — можно сказать, перед носом у подбежавших нурманов. На которых сверху тут же обрушился град камней, горшков с горящим маслом и менее опасный, но очень оскорбительный дождь из содержимого городских нужников.
