Славка этого подлого нападения даже не заметил. Он вдруг обнаружил, что овручане осаживают коней. А через мгновение в десятке шагов от Славки, понукая коня, пронесся сам князь Олег, встрепанный, потерявший копье, щит и роскошный золоченый шлем.
Еще миг — и юный князь потерялся среди собственных дружинников.
Славка оглянулся и увидел правильный, восстановившийся строй киевлян, который единой, ощетинившейся копьями стеной накатывался на Славку. Славка вырвал из ножен саблю. Миг — и раздавшийся строй принял его внутрь и понес вперед.
То ли смущенные отступлением собственного князя, то ли от грозного вида киевской рати, но овручане дрогнули и побежали.
Некоторые — в разные стороны, как зайцы. Но большинство кинулось к мосту через ров.
У моста мгновенно образовался затор. В это уже не в войско — в толпу сходу ударили киевляне. Ярополк — в первых рядах — Славка видел, как пляшет его знамено.
Овручан расплескало в стороны. Многие посыпались в ров. Оставленные в городе вои попытались закрыть ворота, но вливавшийся внутрь поток дружинников им помешал.
Ярополковы гридни ворвались в Овруч. Овручане не сопротивлялись — сразу побросали оружие. Вдохновлять их на битву было некому. Юный князь Олег где-то потерялся, его лучших гридней побили в первой же сшибке. Ясно было: сопротивление бесполезно.
Однако Ярополк не долго радовался победе.
Ровно до тех пор, пока из-под трупов тех, кто во время бегства свалился в крепостной ров, не извлекли тело задавленного брата.
От этого беспорядочного бегства погибло и получило увечья больше овручан, чем от киевского оружия.
Со стороны киевлян погибших было немного. Одиннадцать человек. И среди них — Малой. По обидной случайности именно на него налетел князь Олег, разошедшийся со Славкой. Отрок не смог увернуться от княжьего копья. Рана была не смертельная, но Малой не сумел удержаться в седле и рухнул под копыта накатывающейся киевской конницы. И его стоптали.
Глава вторая
Тяжкий день стольного Киева
Бесславно возвращалось войско Ярополка в Киев. Две лошади везли носилки с телом младшего сына Святослава.
Затоптанный Малой возвращался домой на заводной лошади Славки. Собственный конь отрока отказался нести мертвое тело хозяина.
По сторонам от печальной поклажи, в самом хвосте колонны, ехали Славка и Антиф. Молчали. Только в самом конце пути, когда миновали Любеч, сын ромейки вдруг сказал:
— Уеду я. В Тмуторокань. Чую: здесь скоро худо будет.
— Откуда знаешь? — спросил Славка.
— Господь подсказывает. Поедешь со мной, Богуслав?
— Нет, — коротко ответил Славка.
На некоторое время оба опять замолчали. Потом Антиф вздохнул и сказал:
— Коли так, то я тоже останусь.
* * *
— Счастливый ты, Серегей.
Враз состарился воевода Свенельд. Еще недавно — крепкий воин, теперь он выглядел одряхлевшим старцем. Лицо будто усохло, руки дрожат…
— Должно быть, и впрямь сильней твой Бог нашего, варяжского. Двое сыновей у тебя, и все живы.
Славную жизнь прожил князь-воевода. Сызмала — в битвах. Славу мечом стяжал. Правил в Киеве как князь. Страны и племена брал на копье. Богат Свенельд и землями, и златом… Только доверить некому. Внуки малы еще… Не удержат.
— Помнишь, боярин, как десятником у меня служил? — спрашивает князь-воевода.
— Помню, — отвечает Сергей.
Давно это было. Вечность прошла. С тех пор всякое между ними случалось. Однако врагами они не были никогда.
— Знаешь, боярин, думал я: умрет убийца — и легче мне станет, — хриплый голос Свенельда дрожит, как и его руки. — А вот не стало.
Сергей молчит. Сам терял. Знает: бывают случаи, когда месть не утешит. Жаль ему Свенельда. И Люта жаль.
— Просьба у меня к тебе, — говорит князь-воевода.
Сергей молчит. Ждет продолжения.
— Нечем мне тебя одарить за просьбу мою, — говорит Свенельд. — Злата тебе не предлагаю. Злата у тебя своего хватает. Всё у тебя есть. Но в память о тех днях, когда был ты моим десятником и я тебя защищал как своего… Когда умру я, воевода… Защити внуков моих. Времена грядут страшные. Не оставь кровь мою. Не дай роду моему угаснуть.
Должен бы Сергей сказать: да ладно тебе, Свенельд! Рано тебе умирать!
Но не такой у них разговор, чтобы за словами правду прятать.
— Добро, — говорит Сергей князь-воеводе. — Что смогу, то сделаю. Оберегу твою кровь.
Вздыхает князь-воевода. Лицо его немного светлеет, и даже плечи малость расправляются.
— Коли так, то давай скрепим договор наш, — говорит Свенельд. — Сын твой старший — не женат еще. Возьми за него внучку мою старшую Доброславу. Крести ее, коли хочешь, я не против. В приданое ей Улич дам.
Сергей медлит. Щедрое приданое.
Улич — сердце Свенельдового княжества. Вотчина Люта.
— Благодарю, князь-воевода, — наконец говорит Сергей. — Однако ответить пока не смогу. Кого женой брать — это мой сын сам решать будет. Надеюсь, не откажется от чести. Однако что бы он ни решил, я от своего слова не откажусь.
* * *
Обряженное и омытое тело Олега Святославовича лежало на длинном столе в горнице Детинца. Над лицом мертвеца потрудился ромей-бальзамировщик, так что погибший выглядел как живой. И очень похожий на старшего брата.
Многим из тех, что видел мертвеца, показалось, что в гробу лежит не младший, а старший брат.
Ярополк долго стоял над телом в молчании. Потом повернулся в Свенельду и произнес негромко: «Твое желание исполнилось, воевода. Твой сын отмщен. Ты рад?»
Свенельд ничего не ответил.
Твой сын отмщен. Ты рад?»
Свенельд ничего не ответил.
Вечером князь-воевода покинул Киев.
После отбытия Свенельда старшим среди княжьих бояр-советников стал Блуд.
Глава третья
Добрая весть для новгородского князя
Весть о смерти Люта Владимиру принес новгородский тысяцкий Удата.
Никогда Удата не был другом Владимиру. Однако вече постановило, что вестником должен стать именно он. И именно потому, что — не друг. Чтоб видел князь: не только его сторонники, но весь Новгород желает его дружбы.
В свейском городке новгородец чувствовал себя неуютно. Оно и понятно: купец из Хольмгарда-Новгорода для них — что кабанчик для волчьей стаи. А этот сам прибежал, да вдобавок — без охраны. Две дюжины воев-новгородцев — не в счет. Десяток хирдманнов управится с ними быстрее, чем петушок прокукарекает. А в поселке не десяток воев, а более полутысячи матерых викингов. Четыре драккара ярла Дагмара Ингульфсона отдыхают у берега.
Узрев, однако, рядом со свейскими драккарами лодьи и снекки русов, Удата чуток успокоился. Отлегло от сердца: не соврали доносчики — здесь Владимир.
— Я — к нашему князю! — сразу объявил Удата.
Помогло. Волки не стали драть кабанчика, а вполне вежливо проводили к длинному дому, который гостеприимный ярл отдал гостю и его дружине.
Владимир принял старшину ласково. Усадил за стол, велел налить гостю сладкого меду. Помнил, что Удата предпочитает его кислому пиву.
Старшина был тронут.
— А что вуй [16] твой Добрыня? — спросил старшина. — Здрав ли?
— Здоров, — ответил Владимир. — Отъехал на время. Дела. А что новгородцы ваши? Шумят?
— Не без того…
Еще некоторое время поговорили о незначимом, потом Удата перешел к делу:
— За тобой приехал, — сказал он. — Челом бьет тебе старшина новгородская: возвращайся, княже!
Владимир сумел скрыть радость. Сделал вид, что раздумывает.
